«Вавилонский район безразмерного города» Дины Рубиной, краткое содержание

«Вавилонский район безразмерного города» — автобиографический сборник эссе Дины Рубиной, вышедший в 2019 году. Книга собирает воедино несколько десятков рассказов-воспоминаний о детстве и юности писательницы в Ташкенте, о родственниках, мелких и крупных происшествиях, исковерканных судьбах и неподражаемых характерах. В её основе — один постоянный образ: многонациональный, перенаселённый эвакуацией Ташкент, который автор называет «безразмерным городом», — и прежде всего Кашгарка, «вавилонский» его район, где смешивались языки, судьбы и народы.

Предисловие: заведённый порядок

В коротком предисловии Рубина рассуждает о том, как устроена связь поколений. Собственная внучка обрывает её на полуслове — точно так же, как она сама в детстве не слушала свою бабку Рахиль. Тем не менее именно голоса давно умерших стариков с годами звучат всё отчётливее. В поездке на машине Рубина вдруг осознаёт, что рядом с ней — четыре поколения женщин одного рода: мать, она сама, беременная дочь и ещё не рождённый ребёнок. Это ощущение — быть лишь звеном в непрерывной цепи — задаёт тон всему, что следует дальше.

Побег из пионерлагеря

Первое большое эссе — о побеге восьми-девятилетней Дины из обкомовского пионерского лагеря в предгорьях Чимгана. Проснувшись на четвёртый день после отбоя, девочка без сандалий пролезла через дыру в заборе и пошла ночью в Ташкент — босиком, около двадцати километров по горной дороге. Всю ночь над ней висело звёздное небо с отчётливым «окном» — квадратом звёзд в центре, который она принимала за знак другой вселенной. На рассвете добралась до трамвайного круга, бесплатно доехала домой. Никто в семье не верил, что путь был проделан пешком. Именно в ту ночь, как вспоминает Рубина, она впервые осознала три вещи: человек одинок, несчастен всегда — даже если счастлив сейчас — и не может вырваться за пределы этого мира ни в какое другое окно.

Бабка

Самое обширное и насыщенное эссе книги — портрет бабки Рахили Когановской. На старой карточке начала прошлого века она снята восемнадцатилетней — длинные косы, узкая туфелька с медной пряжкой, нога на обломке скалы — в фотостудии местечка Золотоноша. Рубина находит её руки на портрете Леонардо да Винчи: те же нервные кисти, те же длинные пальцы, что и у Чечилии Галлерани. В молодости в Рахиль был влюблён художник — позже главный технолог крупного швейного предприятия, — который, по семейному преданию, перед собственной свадьбой приехал к ней в последний раз и написал её портрет, сгинувший впоследствии в войну.

Бабка была первоклассной рассказчицей и мимом. На застольях местечка Золотоноша по просьбе гостей она «представляла» соседей — аптекаршу Голду Ганц, опоздавшую на поезд с пятью чемоданами, торговку Оксану Федько, — с такой точностью интонации и жеста, что у слушателей не оставалось сомнений. Именно она кормила маленькую Дину кашей, отвлекая историями про утренний трамвай и живых существ в чужих саквояжах. В эссе Рубина подробно описывает саманный домик на Кашгарке — комнату, кухню и веранду с виноградной лозой, — где жила с бабкой и дедом на каникулах.

Дед Сэндер — бывший кавалерист, мастер-рубщик мяса на Алайском базаре — потерял ноги под трамваем уже в пожилом возрасте: пытаясь вскочить на подножку, упал навзничь на рельсы. Дядя, примчавшийся в больницу, при снятии сапога потерял сознание. Дед, однако, от помощи сослуживцев отказался и научился работать на протезах. Каждое утро бабка перебинтовывала ему культи — грубыми руками, которые Рубина помнит как самые рабочие из всех встреченных в жизни.

Бабкина сестра Берта — полная противоположность артистичной Рахили — показана как человек жёсткий и принципиальный. Во время войны Берта была директором заводской столовой в Чирчике, где был эвакуирован машиностроительный завод. Не присвоила ни копейки, не выписала лишнего талона даже мужу Мише. После войны занималась теневым консультированием подпольных цеховиков — с молниеносным счётом в голове, без карандаша и бумаги. Старый цеховик спустя десятилетия называл её «светлейшей головой» — Ротшильдом и Морганом в одном лице, родившимся не в той стране и не в то время.

В конце жизни обе сестры оказались в соседних комнатах, и бабка Рахиль азартно изводила Берту — вспоминая старые обиды или просто из упрямства. Сын, постаревший дядя, кричал ей «Побойся Бога!», но бабка не обращала на это внимания.

Двоюродный брат и кашгарский двор

Отдельная линия эссе о бабке — история Дины и её двоюродного брата, неугомонного лэйдегеера, который каждое лето «выкрадывал» её из-под бабкиного надзора на своём велосипеде. Он вёз её на велобагажнике в самые отдалённые кварталы, а потом бросал одну — на пустыре, у разрушенных саманных домов, на старом мусульманском кладбище у улицы с названием Чемпион, над речкой Анхор. Там, под плакучей ивой, Дина провела целый день в особом трансе — полуобмороке, в котором, по её словам, мир гаснет и сквозь темноту прорастают образы. Бабка нашла её лишь в сумерках, убитая страхом.

Обложки

Рубина Дина Ильинична
Вавилонский район безразмерного города

Фрай Макс, Тренд Кэти, Хеймец Нина
Вавилонский голландец

Рубина Дина Ильинична
Русская канарейка. Желтухин

Рубина Дина Ильинична
Русская канарейка. Голос

Рубина Изабелла
Исповедь это моя печальная. Стихотворения

Пальто и другие реликвии

Одна из сквозных деталей книги — шоколадного цвета шевиотовое пальто с норковым воротником, которое бывший влюблённый художник прислал Рахили в подарок (по предположению матери — спецзаказом через своё предприятие). Бабка пронесла его через три эвакуации — на Кавказ, в Казахстан и Ташкент, — так и не продав даже в самые голодные военные зимы. В 1952 году пальто перешили маме Рубиной как свадебный подарок, потом — в курточку для самой Дины, а в итоге из него была сшита «Дуня» — кукла-грелка для кастрюли с гречневой кашей.

Вавилонский Ташкент

Весь сборник выстроен вокруг одного места — Кашгарки, многоязыкого квартала Ташкента, куда война и эвакуация согнали людей со всей страны: евреев с Украины, русских, узбеков, цыган. Рубина описывает ташкентское землетрясение 1966 года: когда ей было тринадцать лет, из саманного домика дядьки вывалилась целая стена, и она проснулась на топчане посреди двора, словно на сцене. Тогда же из щелей полезли потревоженные скорпионы, которых дети ловили в банки и продавали. Эти и сотни других деталей — шофёр Ванюшка с углём, подпольные цеховики с гребешками и перьевыми подушками, дядя Миша в трёх кацавейках у остывшей печки — складываются в точный портрет исчезнувшего мира.