«Инструмент языка. О людях и словах» Евгения Водолазкина, краткое содержание

«Инструмент языка. О людях и словах» — сборник коротких нон-фикшн эссе и рассказов Евгения Водолазкина, впервые вышедший в 2011 году. Тексты создавались в разное время и в разных условиях, часть была опубликована в «Новой газете», «Независимой газете», журналах «Звезда» и «Огонёк», часть существовала лишь в устном виде. Автор — медиевист, сотрудник Пушкинского Дома (Института русской литературы РАН), специалист по древнерусской литературе — собрал эти тексты под одной обложкой и обнаружил в них внутреннюю драматургию: жизнь учёных и жизнь слов оказались неразрывно связаны, а порой и неотличимы друг от друга.

Мелочи академической жизни

Первая и наибольшая часть книги — галерея портретов и эпизодов из жизни петербургского учёного сообщества. Водолазкин фиксирует конкретные случаи с реальными людьми, которые он знал лично или о которых знал по устной традиции Пушкинского Дома.

Открывает галерею история с Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым: на варшавском Съезде славистов Александр Михайлович Панченко объяснил польскому официанту, что десерт не нужен «графу» — и официант ресторана «Под крокодилом» безошибочно определил нужного человека. Следом — сотрудники Пушкинского Дома на полях совхоза «Федоровское»: доктора наук вяжут петрушку в пучки под руководством бригадирши Любы, а на краю поля вдруг появляются две полногрудые совхозные красавицы с вопросом: «Это Академия художеств?»

Ираклий Андроников, приехавший в Пушкинский Дом поработать в Рукописном отделе, отказывается написать что-либо в поздравительный альбом о женщинах: «Вот только опыт и остался». Из обкома партии звонят в дирекцию с вопросом «Опять изнасиловали натурщицу?» и выясняется, что номером ошиблись — имели в виду Академию художеств, а не Академии наук. Два аспиранта-Александра пытаются выпить водку в общепитовской столовой на Васильевском острове, но старушка-уборщица методично уносит их стаканы, пока один из аспирантов в приступе отчаяния не бросается на неё с намерением задушить.

На полях того же совхоза «Федоровское» во время перестроечного Съезда народных депутатов литературоведы бросают грядки и собираются вокруг маленького приёмника с прямой трансляцией из Москвы. На платформе электрички из мешка у крестьянина вырывается поросёнок и носится по перрону, пока хозяин не ловит его сапогом. Бригадирша Люба, до того не произнёсшая ни слова, поворачивается к учёным: «Вот и вся демократия».

Пушкинодомец Л., не являясь членом Дома кино, проходит на закрытый просмотр, вежливо поздоровавшись с контролёром: на вопрос «Член Дома?» отвечает: «Нет, с собой» — и спокойно проходит в зал. Автор рассказывает, как однажды подобрал на Большом проспекте Петроградской стороны катящиеся по ветру купюры на общую сумму 1810 рублей и долго ждал, не вернётся ли кто за деньгами: пришедший в итоге сутулый человек в потёртом пальто оказался направлявшимся в рюмочную.

После пожара 1987 года в Библиотеке Академии наук в Пушкинском Доме запретили курить. Пушкинист Вадим Эразмович Вацуро саркастически заявил с трибуны, что пожар очевидно возник оттого, что «Северная пчела» закурила с «Русским инвалидом» — и запрет был бойкотирован всеми, включая некурящих, ведь курилка была институтом свободного слова.

Пьяный учёный М. звонит Лихачёву, а наутро боится, что нагрубил. Выясняется, что был «подчёркнуто вежлив» и обращался к академику: «Ваше превосходительство». Египтолог Василий Васильевич Струве, восторженно принявший большевиков и усмотревший в мумификации Ленина сходство с древнеегипетской цивилизацией, в старости звонит домой изменённым голосом и спрашивает, куда ушёл академик Струве. Историк Василий Григорьевич Дружинин в разгар карточной игры получает от гостя комплимент: его кот играет в винт лучше профессора Чечулина.

Студентка на экзамене у Виктора Андрониковича Мануйлова сообщает, что ей больше всего в «Мёртвых душах» запомнился «отталкивающий образ Мануйлова». Профессор Бауэр из Петербургского университета объясняет Данте через то, что тот «одной ногой стоял в Средневековье, а другой приветствовал зарю Возрождения» — и это единственное, что его ученики вынесут из исторического опыта войн и революций. Студент-филолог, не способный сдать зачёт по физкультуре, спрашивает о стоимости взятки прямо в спортзале — свидетели деликатно покидают помещение.

Берлинский профессор Хайнц П. на заседании кафедры зевает и вывихивает челюсть: двадцать минут он сидит, зажимая рот папкой, сравнивая себя с Лаокооном, пока «скорая» не везёт его в больницу с открытым ртом через весь университетский коридор.

Отдельный портрет посвящён Льву Александровичу Дмитриеву — коллеге по отделу древнерусской литературы. Водолазкин вспоминает его сдержанность, естественность в любой ситуации, неизменный галстук и манеру начинать тосты словами: «Вот я и жена моя, Руфина Петровна…» Накануне защиты докторской диссертации Руфиной Петровной Дмитриев заранее оплатил ресторанный зал. На вопрос «А если не защитится?» ответил: «Тогда будем отмечать моё шестидесятилетие."

Обложки

Водолазкин Евгений Германович
Инструмент языка. О людях и словах

Водолазкин Евгений Германович
Дом и остров, или Инструмент языка

Водолазкин Евгений Германович
Дом и остров, или Инструмент языка

Шлиман и природа правды

Особняком стоит эссе о Генрихе Шлимане — предпринимателе, полиглоте и первооткрывателе Трои. Водолазкин разбирает его так называемую «патологическую лживость»: Шлиман описывал встречу с кардиналом Анджело Маи в Риме в 1858 году, хотя тот умер в 1854-м; называл себя директором Государственного банка. Но Шлиман мерил мир не объективной реальностью, а субъективной — и в этом смысле не лгал. Пятый сын мекленбургского пастора (1822–1890), потерпев кораблекрушение у берегов Голландии, оказался в Амстердаме конторским служащим, выработал собственную систему изучения языков, открыл торговый дом в Петербурге, стал миллионером, бросил всё и нашёл Трою, руководствуясь Гомером. Официальная наука смеялась над ним.

Слова

Вторая часть книги — о языке. Водолазкин разбирает природу и типологию аббревиатур: от послереволюционных «шкрабов» и «главначпупсов» до современных ОСАГО и SMS. Аббревиатура — знак знака, действительность, обобщённая дважды, и при этом слово-инвалид, неспособное склоняться. Но язык живой: ТАСС стал мужского рода, потому что оканчивается на согласный, SMS превратилась в «эсэмэску».

Отдельно автор рассматривает поток англоязычных заимствований — «байкеры», «бойфренды», «киллеры», «лифтинг» — и задаётся вопросом: почему иностранные слова часто любят именно те, кто иностранных языков не знает? Заимствование нередко служит не точностью, а имитацией причастности к чему-то внешнему. Слово «шокировать» в смысле «потрясти» — след плохого перевода с английского, а «амбициозный» за несколько десятилетий сменил знак с минуса на плюс под давлением английского ambitious. Язык не просто фиксирует изменения — он сам становится полем, где разыгрываются культурные и социальные противоречия.