«Флориды» Луция Апулея, краткое содержание читать ~7 мин.

Сборник ораторских отрывков и декламаций, известный под названием «Флориды», был создан во II веке нашей эры, в эпоху расцвета так называемой «второй софистики». Это произведение представляет собой антологию из двадцати трёх фрагментов речей, произнесённых знаменитым римским писателем и ритором в Карфагене и других городах римской Африки. Самой важной особенностью книги является демонстрация виртуозного владения словом и широчайшей эрудиции автора, который с одинаковой лёгкостью рассуждает о философии, биологии, мифологии и повседневной жизни, создавая из разрозненных тем единое полотно античной интеллектуальной культуры.

Произведение не имеет сквозного сюжета, однако объединено фигурой рассказчика — философа-платоника, выступающего перед публикой. Текст сохранился благодаря позднейшим переписчикам и дошёл до нас как образец высокого риторического искусства поздней античности.

Путь оратора и зрение души

Повествование открывается сравнением выступления оратора со священным ритуалом. Благочестивые путники, встречая на дороге святилище или украшенный цветами алтарь, непременно останавливаются для молитвы. Апулей утверждает, что прибытие в почитаемый город обязывает его прервать спешку и произнести речь, дабы выразить уважение слушателям. Это действие для него равносильно религиозному поклонению.

Развивая тему восприятия, автор обращается к образу Сократа. Великий философ однажды попросил красивого юношу заговорить, чтобы «увидеть» его, полагая, что истинный взор присущ душе, а не глазам. Если бы первенство в мудрости зависело от остроты физического зрения, то царём мудрецов следовало бы признать орла. Эта птица, поднимаясь в заоблачные выси, где уже нет ни дождей, ни молний, способна с огромной высоты разглядеть мельчайшую добычу — зайца или ягнёнка, чтобы камнем рухнуть на неё. Человек же видит лишь на краткое расстояние, словно сквозь туман.

Миф о Марсии и критика невежества

Оратор переходит к истории музыки, поминая Гиагниса, отца флейтиста Марсия. Гиагнис первым усовершенствовал игру на флейте, начав использовать обе руки и два инструмента одновременно. Его сын Марсий, варвар с дикой внешностью, дерзнул состязаться в музыкальном искусстве с самим Аполлоном. Судьями выступили Музы и Минерва. Марсий, не понимая, что над ним насмехаются, хулил красоту и изящество Аполлона как признаки изнеженности, выставляя напоказ свою косматость и грязь как знаки мужества. Итог состязания был страшен: побеждённого Марсия заживо освежевали, оставив его мясо висеть клочьями.

Тему музыки продолжает рассказ о флейтисте Антигениде, который негодовал, когда похоронных трубачей называли флейтистами. Автор проводит параллель с театром и гладиаторскими играми: внешние атрибуты, такие как тога или плащ, могут принадлежать и философу, и трупу, и убийце, но суть человека определяется его действиями и мастерством.

Мудрецы Индии и образ Александра

Апулей переносит слушателей в далёкую Индию, описывая чудеса востока — от огромных рек до сражений драконов со слонами. Однако более всего его восхищают гимнософисты — нагие мудрецы. Они не занимаются земледелием или скотоводством, но почитают мудрость. У них существует строгий закон: к трапезе допускается лишь тот юноша или старец, кто может доказать, что совершил за день благое дело, дал мудрый совет или научился чему-то новому. Ленивых изгоняют прочь голодными.

Величие духа ценил и Александр Македонский. Заботясь о своём образе в веках, он издал указ, разрешающий изображать его только трём величайшим мастерам: Поликлету (в бронзе), Апеллесу (в красках) и Пирготелю (на камне). Апулей сетует, что в философии нет подобного закона: многие невежды надевают плащ философа, но своими скверными речами и низкой жизнью лишь позорят царственную науку.

Похвалы правителям и защита репутации

Значительная часть речей посвящена восхвалению римских наместников в Африке. Апулей обращается к проконсулу Севериану и его сыну Гонорину, отмечая их справедливость и умеренность. Он сравнивает свою работу с трудом глашатая, но подчёркивает, что слова философа записываются и сохраняются навечно, поэтому он не имеет права на ошибку или небрежность.

Оратор вспоминает софиста Гиппия, который кичился тем, что все вещи на нём — от плаща до кольца и флакона для масла — сделаны его собственными руками. Апулей признает своё невежество в ремёслах, заявляя, что его единственный инструмент — простая тростинка для письма. Он гордится тем, что пишет поэмы, речи и диалоги на двух языках (греческом и латинском) с равным усердием, служа всем девяти Музам.

Попугай и птичьи голоса

В тексте встречается подробное описание попугая — индийской птицы с твёрдым клювом, который служит ей опорой при лазании по скалам. Апулей отмечает способность попугая подражать человеческой речи благодаря широкому языку. Однако птица лишь механически повторяет заученное: если научить её брани, она будет сквернословить бесконечно. В отличие от птиц, которые поют лишь в определённое время суток (петухи на рассвете, совы ночью), философ должен наставлять людей постоянно, принося пользу своим красноречием.

Философский аскетизм и пример Кратета

Апулей рассказывает историю киника Кратета. Будучи богатым и знатным человеком, Кратет однажды осознал тяжесть владения имуществом. Он выбросил своё состояние, воскликнув: «Кратет отпускает Кратета на волю!», и стал жить свободным от всего. Знатная девушка Гиппарха, отвергнув богатых женихов, пожелала стать его женой. Кратет, пытаясь отговорить её, сбросил плащ, показав свой горб и суму нищего, заявив, что это все его имущество. Девушка приняла условия. Их брак был скреплён публично в портике, и лишь ученик Зенон прикрыл их плащом от любопытных глаз.

Пифагор и самосские древности

Описывая остров Самос и храм Юноны, автор упоминает статую юноши Бафилла, которую ошибочно принимают за изображение Пифагора. Сам же Пифагор, уроженец Самоса, прошёл долгий путь обучения. Он был в плену в Египте, учился у персидских магов и халдеев, беседовал с индийскими гимнософистами. Вернувшись, он основал школу, где первым правилом для учеников было длительное молчание. Апулей утверждает, что и сам он, следуя традициям Платона, научился вовремя говорить и вовремя молчать.

Смерть поэта Филемона и болезнь Апулея

Оратор благодарит карфагенян за решение воздвигнуть ему статую и объясняет своё долгое отсутствие болезнью. Он приводит историю комического поэта Филемона. Однажды Филемон читал публике новую пьесу, но дождь прервал чтение на самом интересном месте. На следующий день огромная толпа собралась в театре, ожидая развязки, но поэт не пришёл. Посланные за ним обнаружили его мёртвым: он застыл в позе размышления над свитком. Поэту, завершившему пьесу жизни, пришлось отправиться не в театр, а в могилу.

Апулей рассказывает, что с ним произошло нечто похожее: вывихнув лодыжку в палестре, он едва не погиб от боли и шока, но целебные воды и помощь врачей вернули его к жизни. Теперь он стоит перед публикой, хотя и не полностью оправился, чтобы выразить признательность Эмилиану Страбону за инициативу с установкой статуи.

Слава, медицина и мудрость

В речи перед Сципионом Орфитом Апулей рассуждает о пользе практики: меч ржавеет без дела, а голос слабеет без упражнений. В отличие от Орфея, певшего скалам и зверям в одиночестве, Апулей предпочитает выступать перед многолюдным собранием, принося пользу обществу.

Вспоминается также история о софисте Протагоре и его ученике Эватле. Ученик обещал заплатить за обучение, когда выиграет первое дело в суде, но потом хитростью уклонялся от выступлений. Протагор подал на него в суд, создав логическую ловушку, которую ученик сумел обернуть против учителя. Апулей противопоставляет этой софистической алчности мудрость Фалеса Милетского, который за своё великое астрономическое открытие попросил лишь одного: чтобы ученики честно приписывали авторство открытия ему, а не себе.

Завершается сборник историями о врачах. Знаменитый врач Асклепиад однажды встретил похоронную процессию. Осмотрев «мертвеца», он обнаружил в нём искру жизни и, вопреки насмешкам толпы, сумел оживить человека, буквально вырвав его из рук могильщиков.

В финальном фрагменте Апулей сравнивает богатый дом, где есть всё, кроме хозяина, с кораблём без кормчего. Если человек болен, ему не помогут ни золотые потолки, ни толпы слуг. Врач проверяет пульс, назначает диету, и роскошь обстановки становится бессмысленной перед лицом недуга. “Его высокое положение ничем не может помочь ему в этом случае”.