Экзистенциализм в «Записках из подполья» Фёдора Достоевского читать ~9 мин.

Повесть «Записки из подполья», опубликованная в 1864 году, стала переломным текстом для Фёдора Михайловича Достоевского. Это произведение перекинуло мост от реализма XIX века к философии существования следующего столетия. Текст предвосхитил центральные мотивы экзистенциализма, закрепив за русским классиком статус предтечи этого направления.

Главный герой — безымянный «подпольный человек» — стал прототипом личности, которую позже будут детально исследовать философы-экзистенциалисты. Его отличают болезненное самосознание, бесконечный анализ собственного бытия и тотальное отчуждение. Уолтер Кауфман (Walter Kaufmann) точно назвал эту повесть “наилучшим введением в экзистенциализм, которое когда-либо было написано”.

Исторический контекст и полемика

Достоевский писал «Записки» в тяжелейший период жизни: умирала его первая жена, уходил из жизни брат Михаил. Писатель пересматривал прежние идеалы, погружаясь в исследование тёмных углов человеческой психики. Книга родилась в разгар идейных споров 1860-х годов, когда Россия проходила через ломку традиционных устоев и эпоху Великих реформ.

Текст стал жёстким ответом на популярные тогда теории «разумного эгоизма», популяризированные Николаем Чернышевским в романе «Что делать?». Достоевский категорически не принимал идею, что человеком движет исключительно расчёт и выгода. Его герой бунтует против упрощённой схемы, доказывая, что иррациональность — неотъемлемая черта личности.

В Европе того времени уже шаталась вера в безупречность разума. Сёрен Кьеркегор (Søren Kierkegaard) атаковал систему Гегеля, защищая единичное существование, а Артур Шопенгауэр (Arthur Schopenhauer) писал о тёмной воле, управляющей миром. Достоевский, вероятно, не читал их трудов, но его художественное чутье уловило те же вибрации, что и у европейских мыслителей.

Подполье как состояние сознания

«Подполье» здесь — не просто место жительства, а специфическая конфигурация ума. Сознание героя отравлено рефлексией. Он постоянно анализирует себя, расщепляет каждый мотив на атомы и болезненно реагирует на любую фальшь. Это состояние позже назовут экзистенциальной тревогой.

Герой называет себя человеком «слишком сознающим». Избыток ума парализует волю. Вместо действия он погружается в бесконечный цикл сомнений и самооправданий. Прямой человек действует, потому что туп и ограничен, считает герой. А умный человек обречён на бездействие, так как видит бесконечность причин и следствий.

Автор сравнивает своего персонажа с мышью, которая, будучи обиженной, скапливает злобу в подполье. В отличие от «человека природы и истины», который мстит и успокаивается, «мышь» годами лелеет обиду, вспоминая детали и придумывая новые унижения. Это отчуждение носит онтологический характер: герой чувствует себя чужаком в мире «нормальных» людей.

Его логика парадоксальна. Он утверждает и тут же опровергает свои слова: “Я злой человек… Я был злой чиновник… Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал”. Такая непоследовательность станет маркером экзистенциального мышления, где живая правда жизни важнее формальной логики.

Бунт против «Дважды два — четыре»

Тема свободы — стержень повести. Подпольный человек защищает своё право на независимость от любых законов: природных, математических или социальных. Он видит угрозу в научной картине мира, где поступок человека можно вычислить по таблице логарифмов.

Символом этого принуждения становится «каменная стена» — олицетворение законов природы и выводов естественных наук. Обычный человек пасует перед стеной: “Дважды два четыре смотрит фертом, стоит поперёк вашей дороги руки в боки и плюётся”. Подпольный человек понимает, что стену лбом не пробить, но отказывается с ней мириться только потому, что она существует.

Герой отстаивает право на «каприз» — вольное, глупое, невыгодное желание. Он готов разрушить идеальное благополучие «хрустального дворца» (символ социалистической утопии), лишь бы доказать, что он не «штифтик» в органном вале, а живая личность. Свобода здесь понимается как абсолютная возможность поступать вопреки всему.

Но эта свобода становится каторгой. Необходимость ежесекундно выбирать и отвечать за выбор давит на героя. Он изнывает от этой ноши, предвосхищая сартровскую идею о том, что человек «осуждён быть свободным».

Иррациональность и абсурд

Достоевский нащупал нерв абсурда задолго до Альбера Камю (Albert Camus). Его герой с сарказмом замечает: “всё можно сказать о всемирной истории… Одного только нельзя сказать — что благоразумно”. История человечества — это хроника безумств, а не торжество разума.

Попытки найти логику в хаосе событий бессмысленны. Миром правят не рациональные законы, а слепые импульсы воли. Подпольный человек доказывает это своим поведением, совершая поступки, которые вредят ему самому. Он понимает пагубность своих действий, но продолжает их совершать из чистого упрямства.

Вторая часть повести, где герой пытается взаимодействовать с миром, превращается в череду унижений. История с офицером, которого он мечтает толкнуть на Невском проспекте, или катастрофический обед с школьными товарищами — это хроника столкновения выдуманного «я» с грубой реальностью.

Эстетика страдания

Парадоксальная идея повести — любовь к страданию. Герой утверждает: “человек иногда ужасно любит страдание, до страсти, и это факт”. Боль становится единственным доказательством реальности собственного «Я» и гарантом того, что ты ещё не превратился в бездушный механизм.

“Страдание — да ведь это единственная причина сознания”, — заявляет рассказчик. Комфорт и счастье усыпляют дух, превращают человека в животное. Боль же держит в тонусе, заставляет чувствовать свою отдельность от мира. Это радикальный пересмотр гуманистических идей, где счастье считалось высшим благом.

Зубная боль для подпольного человека становится поводом для эстетического наслаждения. Своими стонами он тиранит окружающих, получая извращённое удовольствие от сознания своей мерзости. Эта мазохистская диалектика показывает стремление к подлинности любой ценой, даже ценой саморазрушения.

Связь с философией XX века

Текст пронизан мотивами, которые позже станут каноном экзистенциализма. Здесь и «страх и трепет» перед выбором, и ощущение заброшенности. Как и Кьеркегор, герой Достоевского ставит единичное выше общего. Он отказывается быть просто экземпляром рода человеческого, растворяться в «всемстве».

Фридрих Ницше (Friedrich Nietzsche) признавал кровное родство с Достоевским, увидев в подпольном человеке проблески «воли к власти». Однако если ницшеанский сверхчеловек преодолевает себя ради созидания, то герой Достоевского направляет свою силу на саморазрушение. Его энергия уходит в свисток, в бесконечную злобную рефлексию.

Жан-Поль Сартр (Jean-Paul Sartre) нашёл бы здесь классический пример «дурной веры» — самообмана, когда человек бежит от свободы, прикрываясь обстоятельствами. Герой одновременно декларирует свою свободу и страдает от невозможности её реализовать в поступке.

Крах рациональных схем

Книга уничтожает веру в то, что знание ведёт к добродетели. Сократовская идея о том, что никто не делает зла добровольно, здесь не работает. Подпольный человек прекрасно знает, что такое «хорошо», но с наслаждением делает «плохо». Знание не гарантирует правильного поведения.

Герой высмеивает формулу «наибольшего счастья». Он спрашивает: “Почему вы так твёрдо… уверены, что… только одно благоденствие человеку выгодно?”. Человеку может быть выгодно погром устроить, рискнуть всем ради мгновения своеволия. Выгода — понятие гораздо более широкое, чем экономический успех или физический комфорт.

В знаменитом пассаже о чае герой ставит точку в споре с альтруизмом: “Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить!”. Это декларация абсолютного, чудовищного индивидуализма, который не поддаётся коррекции социальными проповедями.

Религиозный подтекст

В тексте нет прямой проповеди, но чувствуется зияющая пустота на месте Бога. Герой живёт в мире, лишённом вертикального измерения, и задыхается в нем. Его тоска — это «религиозный опыт наоборот», тоска по утраченному Абсолюту.

Отсутствие высших смыслов порождает вседозволенность, которая не приносит радости. Это состояние позже назовут «смертью Бога». Человек остаётся один на один с равнодушной вселенной, и ему не на что опереться. Достоевский показывает, что без метафизического фундамента личность распадается.

Мотив вины пронизывает повествование. Но это не юридическая вина за проступок, а экзистенциальная вина за несоответствие замыслу о человеке. Герой чувствует свою греховность, но не находит пути к искуплению, оставаясь запертым в кругу своей гордыни.

Художественный метод

Форма исповеди идеально подходит для такой задачи. Мы видим мир исключительно через призму сознания героя. Объективной реальности в тексте нет — есть только интерпретация подпольного человека. Это предваряет технику «потока сознания» модернистов.

Достоевский использует особый, «сбивчивый» язык. Речь героя полна оговорок, многоточий, внезапных выкриков и отступлений. Этот стиль передаёт нервозность и нестабильность его психики. Живую истину невозможно упаковать в гладкие литературные фразы.

Психологизм здесь достигает предела. Внешние события (встреча с друзьями, визит к Лизе) важны лишь как катализаторы внутренних бурь. Писатель смещает фокус с действия на переживание действия, что станет магистральным путём литературы XX века.

Одиночество в толпе

Социальная критика в повести перерастает в философскую. Герой отвергает общество не потому, что оно плохо устроено, а потому, что любая социальность требует отказа от части «Я». Он не способен к компромиссам, необходимым для совместной жизни.

Образ «хрустального дворца» пугает его своей стерильностью. В мире идеального порядка нет места для личной тайны, для угла, куда можно забиться. Подпольный человек предпочитает грязь и хаос, лишь бы сохранить своё интимное пространство нетронутым.

Встреча с Лизой — кульминация его трагедии. Когда живая душа тянется к нему, он пугается настоящей близости. Любовь требует самоотдачи, а герой занят только собой. Он унижает девушку, чтобы восстановить своё шаткое превосходство, и тем самым убивает возможность спасения через любовь.

Актуальность в цифровую эпоху

Сегодня «Записки» читаются как диагноз современному состоянию умов. В эпоху, когда каждый заперт в информационном пузыре, типаж подпольного человека размножился в миллионах копий. Бесконечная рефлексия в социальных сетях, создание виртуальных аватаров, несовпадающих с реальностью, — это и есть современное подполье.

Герой Достоевского страдает от невозможности прямого контакта с миром, и эта проблема обострилась сегодня до предела. Люди общаются через экраны, прячась за никами, выплёскивая желчь в комментариях, подобно тому, как герой мысленно расправлялся со своими обидчиками.

Поиск аутентичности стал главной невротической точкой нашего времени. Человек пытается нащупать своё настоящее лицо под грудой социальных масок и навязанных желаний. Подпольный человек с его истеричным требованием «быть собой» оказывается пугающе близким современнику, потерянному в потоке информации.