«На исходе ночи» Константина Лопушанского, краткое содержание читать ~5 мин.

Киносценарий «На исходе ночи» (опубликован, в частности, в альманахе «Киносценарии», 1985, № 1) показывает первые недели после катастрофы, которую выжившим навязывают как итог мировой войны, хотя главный герой упорно ищет доказательства локальной аварии и политической манипуляции. Сюжет держится на противостоянии Ларсена и системы, которая ради «большой политики» требует признать несуществующую версию событий и молчать.

Сценарий связан с творческим кругом Константина Лопушанского, который вскоре станет соавтором сценария и режиссёром фильма «Письма мёртвого человека» (1986), также построенного вокруг фигуры Ларсена и опыта «после конца света».

Бункер и «версия войны»

Ларсен приходит в себя на койке в тесном бетонном бункере, где сбито само ощущение времени, люди живут среди приказов по репродуктору, холода и нехватки ясных новостей. Он видит, как управление и военные замыкают связи на кабели, вводят режимы секретности и не допускают никого «наверх», даже тех, кто требует объяснений. В разговоре с советником Корнфильдом всплывает абсурдно-деловая подготовка к «эвакуации лучших» на орбитальный комплекс, а вместе с ней — циничные критерии отбора и мысль, что «всем» спасения не обещали.

Параллельно Ларсен наблюдает записи катастрофы: разрушение города, огненный шквал, людей в пламени, мальчика, который ослеп и идёт по развалинам на ощупь. Эти кадры не делают мир понятнее, но усиливают его сомнение: слишком быстро наступило радиомолчание, слишком «удобно» исчезла связь, будто действует намеренное глушение. Ларсен начинает формулировать гипотезу, что произошедшее может быть не тотальной войной, а аварией на ракетной базе, и решает добраться до электронного центра, чтобы проверить факты.

Музей, споры и глубокая «консервация»

Часть действия переносится в большое здание музея, превращённое в убежище, где рядом выживают семьи Тешер и Хюммель, больные и дети, а электричество добывают тяжёлым трудом — педальным генератором. Здесь звучат жёсткие споры о цене культуры, о бессилии «шедевров» перед массовой гибелью и о том, что человечество за тысячелетия накопило больше крови, чем разума. На фоне этих речей быт остаётся хрупким: у Анны ухудшается состояние, девочка-помощница просит Ларсена читать ей из книги, люди держатся на таблетках, воде по капле и на механической дисциплине.

Из «центрального бункера» приходят установки пресекать слухи об аварии как «панические», мешающие плану спасения остатка людей, и готовить переселение в глубокую консервацию на десятки лет, а может и навсегда. Ларсен воспринимает это как моральную капитуляцию: вместо проверки реальности — уход в сон, вместо разговора с миром — закрытые списки и запреты на вопросы. При этом личная боль героя проступает через воспоминания о сыне Эрике: в сознании Ларсена возникают картины прежней жизни — сад, лето, детский голос, простые домашние слова.

Поход к электронному центру и цена правды

Ларсен ищет путь к электронному центру, несмотря на предупреждения, что периметр охраняют и стреляют без предупреждения. В решающий момент ему помогают люди, связанные с силовой структурой, — Хугер и шофёр, — которым тоже нужны факты, чтобы воздействовать на Ульфа, человека, способного «сломать игру» верхов. По дороге Ларсен всё яснее связывает свою гипотезу с главным вопросом: если была авария, значит, война могла не начаться, а их остров мог быть лишь «жертвой-обоснованием» для чужих решений.

Добравшись до точки связи, Ларсен пытается срочно остановить отлёт и объясняет Корнфильду: катастрофа вызвана аварией на базе, погиб не весь мир, нужно связаться с материком и понять, почему спасения нет. В ответ Корнфильд фактически подтверждает худшее: остров изолирован, версию об аварии нельзя выпускать наружу, потому что «её не было» — так требует политика, использующая катастрофу как предлог для разворачивания дальнейших действий. Для Ларсена это удар: правда оказывается не просто скрываемой, а опасной, потому что рушит конструкцию власти, построенную на страхе и удобной легенде.

Дети, путь через снег и финал

После разрыва с «официальной» логикой Ларсен всё больше оказывается рядом с детьми, которых взрослые оставили на поверхности, в руинах и холоде. Он пытается вернуть им навыки жизни: добывает щепки, устраивает огонь, предлагает символическую «ёлку», делает игрушки из подручного металла и разговаривает с ними как с равными, которым надо решать. Ларсен измеряет фон, замечает падение радиации и «чистый» снег и на этом строит свою надежду: если фон снижается, значит, глобальная война не разворачивается, а мир мог сохраниться за пределами их беды.

Однако старший мальчик встречает эту надежду недоверием и обвиняет Ларсена во лжи и корысти, предполагая, что взрослый просто хочет избавиться от детей из-за еды. Ларсен тяжело переживает обвинение, его силы уходят, но ночью один из мальчиков приходит спросить самое прямое: говорил ли Ларсен правду. Ларсен подтверждает, что говорил правду, и убеждает детей идти дальше — к людям, к «другому миру», который они ещё могут увидеть.

Дети собираются в колонну и идут по обожжённой земле, через снег и пепел, пока с холма не видят Южную косу, санитарные машины, вертолёты, флажки ООН и Красного Креста — знаки живого порядка и помощи. К ним бегут взрослые, среди них высокий человек, срывающий противогаз, и грузный немолодой спутник, который кричит спросить про Ларсена. Сам Ларсен приходит в сознание уже в вертолёте, видит постаревшего Ульфа и, на границе речи, задаёт странно-простой вопрос о названии планеты — «Земля», а затем улыбается, глядя на утреннее небо и солнечные полосы над облаками.