«О том, что пифия более не прорицает стихами» Плутарха, краткое содержание читать ~7 мин.

Этот диалог, входящий в цикл «Моралии», создан ориентировочно в начале II века нашей эры. Наиболее значимой деталью произведения является попытка рационально объяснить упадок поэтической формы дельфийских пророчеств, совмещая глубокую религиозность с философским анализом природы вдохновения и историческими изменениями в эллинском мире.

Беседа о коринфской бронзе

Разговор начинается с того, что Басилокл упрекает Филина в долгом ожидании. Филин объясняет задержку тем, что сопровождение гостя, Диогениана, вызвало множество споров по пути. Диогениан проявил себя не только как любитель слушать, но и как человек, жаждущий знаний, способный вести дискуссию спокойно и доброжелательно. Осмотр достопримечательностей Дельф начался с обсуждения качества бронзы.

Гостя удивил цвет патины на статуях навархов: она напоминала не ржавчину, а светлую морскую лазурь. Диогениан предположил наличие особого состава, утерянного древними мастерами. В ответ Теон пересказал популярную легенду о случайном возникновении коринфской бронзы во время пожара, где смешались золото, серебро и медь, но тут же отверг её как вымысел.

Собравшиеся перешли к физическим причинам явления. Теон, ссылаясь на Аристотеля, предложил теорию о взаимодействии бронзы с воздухом и жидкостями. Масло, благодаря своей плотности, закрепляет патину, тогда как другие жидкости её рассеивают. Дельфийский воздух, будучи одновременно тонким и едким, проникает в бронзу и вытягивает из неё «землистую» патину, которая задерживается на поверхности из-за плотности атмосферы, создавая эффект цветения и блеска.

Критика божественных стихов

Осмотр памятников прерывается литературным спором. Когда гиды привели стихотворный оракул, Диогениан выразил недоумение качеством стихов. Ему показалось странным, что бог, покровитель Муз и музыки, изрекает пророчества, уступающие в мастерстве Гесиоду и Гомеру, допуская метрические и смысловые ошибки. Поэт Серапион попытался защитить святыню, заявив, что следует считать стихи бога эталоном, а человеческую поэзию — испорченной вкусовщиной.

В спор вступил математик и эпикуреец Боэт. Он привёл в пример художника Павсона, который нарисовал коня бегущим вместо катающегося, но исправил ситуацию, просто перевернув картину. Боэт заметил, что плохие стихи скорее свидетельствуют о том, что их сочинил не бог. Если прорицания технически несовершенны, значит, ответственность за форму лежит не на божестве.

Серапион возразил, утверждая, что люди привыкли к сладким речам, тогда как истина часто бывает суровой и лишена украшений. Он сравнил пифию с Сивиллой, чьи «неблагоуханные» слова звучат тысячелетиями благодаря божественной силе, в отличие от изнеженных песен модных поэтесс.

Природа вдохновения и знамения

Теон предложил компромиссную идею. Бог даёт лишь начальный импульс, движение души, но формулировка зависит от пророчицы. Если бы оракулы записывались, мы не считали бы сами буквы божественными. Вдохновение — это свет, возжигаемый в душе для прозрения будущего, но голос, склад речи и стихотворный размер принадлежат смертной жрице.

Процессия двинулась дальше, обсуждая знамения. Диогениан и Филин вспомнили случаи, когда статуи и предметы предвещали события: падение колонны Гиерона в день его смерти, прорастание травы на статуе Лисандра перед его гибелью. Боэт, верный эпикурейству, высмеял эти наблюдения, приписав всё случайному совпадению атомов и действию Судьбы. По его мнению, если ждать достаточно долго, любое событие может совпасть с любым предсказанием.

У скалы Сивиллы спор о достоверности пророчеств разгорелся с новой силой. Боэт назвал предсказания гаданием наобум, где удачные попадания — лишь игра статистики. Серапион парировал это конкретными примерами сложных пророчеств, которые сбылись в деталях: хромота Агесилая, появление острова из моря во время войны Филиппа с римлянами, восстание рабов. Такие совпадения, по мнению Серапиона, невозможно объяснить простой случайностью.

Символы и дары в сокровищницах

Группа вошла в Коринфскую сокровищницу. Внимание привлекли бронзовые пальмы с лягушками и водяными змеями у корней. Символика вызвала споры: почему болотные существа соседствуют с солнечным богом? Серапион увидел в этом намёк на питание солнца испарениями воды. Теон же, посмеиваясь над стоическими аллегориями, предложил более простую версию: лягушки могут символизировать весну и таяние снегов, подвластные Аполлону.

Разговор коснулся истории самой сокровищницы. Изначально её построил тиран Кипсел, но после свержения тирании коринфяне переименовали дар в честь города. Дельфы согласились на это, что вызвало обиду элейцев и их отлучение от Истмийских игр.

Особое возмущение Диогениана вызвали железные вертела, пожертвованные гетерой Родопис. Он счёл оскорбительным присутствие даров блудницы в святом месте. Теон, однако, призвал не судить строго. Он указал на то, что многие «благородные» дары в храме оплачены кровью и грабежом во время междоусобных греческих войн. В сравнении с этим дар женщины, заработавшей средства своим телом, не выглядит самым большим злом. Теон также рассказал историю о пекаре Креза — женщине, спасшей царя от отравления, чьё изображение также находится в храме как памятник верности.

Инструментальная теория прорицания

Наконец, путники уселись возле святилища Геи, и Диогениан потребовал вернуться к главному вопросу: почему пифия перестала говорить стихами? Теон взял слово для обстоятельного ответа. Он напомнил, что и в древности многие пророчества давались в прозе. Оракулы, данные лакедемонянам о войне, Ликургу о законах и многим тиранам, были прозаическими.

Центральным аргументом Теона стала концепция инструмента. Душа пифии является орудием бога. Как любой инструмент, она накладывает свой отпечаток на результат работы. Бог использует пифию так, чтобы его слышали, подобно тому как солнце использует луну, чтобы светить ночью. Но луна отражает свет иначе, чем солнце излучает его.

Современная пифия — простая женщина из бедной семьи. Она добродетельна, но не обучена искусству поэзии. Требовать от неё гекзаметров так же нелепо, как требовать от заики ясной речи или играть на флейте как на кифаре. Бог использует её природные способности, а не насаждает чуждые ей навыки. Пророчество — это смешение божественного импульса и человеческого восприятия.

Изменение эпохи и роли поэзии

Теон развил мысль, указав на культурные сдвиги. В древности поэзия была универсальным языком: в стихах излагали историю, философию и законы. Музыка и ритм помогали запоминать информацию. Однако со временем люди научились ценить ясность и простоту. История и философия перешли на прозу, отделяя правду от вымысла.

Усложнённая речь, метафоры и загадки стали ассоциироваться с неясностью. Бог, следуя переменам в человеческом восприятии, отказался от стихотворной формы, чтобы говорить с людьми на языке, вызывающем доверие — языке законов и учителей. Стихотворные оракулы стали уделом шарлатанов, бродящих вокруг храмов Великой Матери, что окончательно дискредитировало поэзию в делах веры.

Политический контекст и простота вопросов

Немаловажным фактором стали и политические изменения. Древние пророчества часто адресовались тиранам и полководцам, замышлявшим великие и опасные дела. Двусмысленность и иносказательность были необходимы жрецам, чтобы не навлечь на себя гнев могущественных людей неприятной правдой и скрыть смысл от врагов.

В текущую эпоху (времена Плутарха и его героев) в Греции царит мир. Нет ни войн, ни смены режимов, ни тирании. Вопросы, с которыми люди приходят к оракулу, стали бытовыми и тривиальными: жениться ли, отправляться ли в плавание, будет ли урожай. Для ответа на такие вопросы не требуется высокая поэзия. Слагать стихи по поводу покупки скота было бы смешным позерством.

Защита прямоты Оракула

В завершение беседы Теон подчёркивает, что отказ от стихов пошёл на пользу авторитету святилища. Ясный и прямой язык пифии, подобно кратчайшей прямой линии в геометрии, ведёт к истине без уловок. Оракул открыт для проверки, и время подтверждает верность его ответов.

Дельфы процветают, строятся новые здания, растёт богатство храма, что было бы невозможно без божественного покровительства. Критики, требующие загадок и стихов, ведут себя как дети, падкие на радугу и внешние эффекты, но не способные оценить суть. Их недовольство проистекает из непонимания того, как мудро божество приспосабливается к переменам в мире людей: “А ведь это себя и нас следовало бы им осудить за то, что мы не в силах проникнуть рассудком в божественный промысел.”