«Окаянные дни» Ивана Бунина, краткое содержание читать ~10 мин.

Эта книга — дневниковые записи писателя, созданные в 1918 и 1919 годах. Автор ежедневно фиксирует хронику крушения государства через призму личного восприятия катастрофы. Текст писался в эпицентре беспрерывного террора, зачастую тайно. Бумаги с дневниками приходилось прятать в узких щелях карнизов или закапывать в землю ради сохранения собственной жизни.

Московская зима

Начало 1918 года застаёт автора в Москве. Происходит насильственный разгон Учредительного собрания, официально вводится новый календарный стиль. На улицах постоянно возникают стихийные митинги. Писатель наблюдает за жаркими спорами между простыми рабочими, солдатами и бывшими состоятельными людьми. Солдаты настроены подозрительно и мрачно. Рабочие часто демонстрируют открытое презрение к робким жалобам интеллигенции. В воздухе висит нервное ожидание прихода немецких войск. Многие москвичи откровенно надеются, что иностранцы быстро наведут порядок. Газеты ежедневно сообщают о дерзких грабежах, кровавых самосудах и убийствах. Мужики в тамбовских деревнях убивают подозреваемых в воровстве без всякого суда. Ворам жестоко разбивают головы тяжёлым безменом и пропарывают бока железными вилами.

Писатель с огромной горечью отмечает стремительное падение человеческого достоинства. Давние знакомые приходят в гости и без малейшего стеснения съедают скудные запасы хлеба хозяев. Кардинально меняется привычное поведение прислуги. Слуга брата Юлия, Андрей, служивший верой и правдой почти двадцать лет, теперь совершенно не скрывает лютой злобы к бывшим хозяевам. Он открыто грозит им кровавой расправой. Меняется сам облик улиц. Снег никто не убирает, повсюду непролазная грязь, огромные лужи, бродят толпы вооружённых дезертиров с холщовыми мешками. Бывшие состоятельные граждане и престарелые боевые генералы торгуют на перекрёстках или скромно стоят, как нищие. Люди сдались удивительно быстро, пали духом и безвольно покорились обстоятельствам.

Отношение к литераторам

Особое негодование автора вызывает конформистская позиция творческой элиты. Александр Блок открыто поддерживает большевиков и добровольно становится личным секретарём Анатолия Луначарского. Владимир Маяковский, которого в гимназии метко прозвали Идиотом Полифемовичем, держится с вызывающей, хамской независимостью. Валерий Брюсов, бывший пламенный ура-патриот, стремительно меняет политические взгляды в угоду победителям. Максим Горький прямо называет новую власть компанией опасных авантюристов, однако его ближайшее окружение чувствует себя весьма уверенно, нагло занимая лучшие номера в реквизированных гостиницах.

Бунин вспоминает один показательный эпизод апреля 1917 года в Петербурге. На торжественном банкете в честь финских художников Маяковский начал бесцеремонно есть с чужих тарелок. Затем он диким, утробным рёвом намеренно заглушил тост французского посла. Вся огромная зала тогда мгновенно поддалась массовому психозу, начав неистово бить сапогами в пол. Для автора этот дикий случай стал явным символом грядущего торжества площадных шутов. Литература развращена неконтролируемой толпой и животной жаждой лёгкой славы. Модные поэты читают свои новые произведения спекулянтам и девкам в гнуснейших кабаках вроде «Музыкальной табакерки».

Заключается позорный мирный договор с Германией. Город погружается в густую тьму, по ночам постоянно слышна бешеная ружейная стрельба. Великолепные исторические особняки реквизируются анархистами, из частных домов массово вывозят дорогие ковры и картины. Бунин спешно собирает деньги на отъезд на юг, за бесценок распродавая свою огромную библиотеку. Жить в Москве становится физически невыносимо. Эпизод с уличными похоронами врезается в память навсегда. Когда вооружённый матрос с бранью разгоняет тихую траурную процессию, случайная прохожая старуха искренне признается, произнося сквозь слезы: “Чужой… Завидую…”.

Одесса под властью большевиков

Весной 1919 года писатель находится в Одессе. Французские и греческие войска внезапно, без предупреждения покидают город. Паническое бегство бывших союзников оставляет мирных жителей на растерзание. В город шумно входят войска атамана Григорьева. Это кривоногие подростки, плотно сопровождаемые отпетыми каторжниками. Улицы стремительно пустеют, горожане помертвели от животного страха. Начинается долгая эпоха террора и беспрерывного, изматывающего ожидания спасения. Люди жадно хватаются за любые нелепые слухи. Они горячо обсуждают взятие Петрограда финнами, наступление генералов Деникина или Колчака, прибытие мифического японского десанта.

Одесса лишается электрического света, пресной воды и продовольствия. Бакалейные лавки закрыты, цены на скудные продукты достигают фантастических размеров. По ночам портовый город погружается в могильный мрак. Прозрачно горят лишь зловещие розовые звезды реквизированных зданий, где круглосуточно заседают чрезвычайные комиссии. По темным улицам мчатся автомобили с разряженными девками, пьяными матросами и кокаинистами. Писатель вынужден читать при вонючем кухонном каганце, жёстко экономя скудные остатки масла. Ежедневно публикуются длинные списки расстрелянных без суда граждан. Убийства в чрезвычайке поставлены на механический поток. Людей пристреливают прямо над обычными клозетными чашками. Заезжие балтийские матросы убивают невинных арестованных ради пьяной потехи, не щадя даже грудных детей.

Психология толпы и революции

Внимательно наблюдая за происходящим, автор глубоко анализирует русский национальный характер. Он отчётливо выделяет два противоположных типа в народе: созидательную Русь и разрушительную Чудь. Внезапная революция разбудила самые древние инстинкты массового разрушения, жажду незаконного присвоения чужого имущества и первобытную жестокость. Русская интеллигенция десятилетиями слепо идеализировала народ, совершенно не зная его реальной, крайне двойственной природы. Красивые разговоры о всеобщем равенстве и братстве предсказуемо обернулись кровавым балаганом.

Первомайские праздничные торжества вызывают сильнейшее физическое отвращение. Монументальный памятник Екатерине цинично заматывают грязными тряпками, густо залепляют красными деревянными звёздами. По центральным улицам медленно едут нелепо размалёванные колесницы, инсценирующие несокрушимую мощь рабочего мира. В порту красноармейцы бессмысленно рубят на дрова знаменитую одесскую деревянную эстакаду. Солдаты легко отламывают приклады боевых винтовок для быстрого разведения костров. На рабочих окраинах регулярно вспыхивают жестокие еврейские погромы. Толпа с упоением громит небольшие магазины, убивает мелких торговцев и красных комиссаров, прикрываясь высокими лозунгами о бескомпромиссной борьбе с мировым капиталом.

Информационный вакуум и газетная ложь

Повседневная жизнь сопровождается обязательным, болезненным чтением советских газет. Автор покупает их ежедневно, словно намеренно истязая собственную расшатанную психику. Газетный язык ужасает феноменальной стилистической плоскостью, невероятной лживостью и высокопарно-площадным жаргоном. Передовицы пестрят свирепыми угрозами. Авторы настойчиво призывают раздавить, расстрелять всех оппонентов, обагрить свергнутые троны кровью. Троцкий, Луначарский и Ленин прославляются как великие спасители человечества. Их многочисленные противники именуются исключительно дикими гуннами, хищниками и палачами. Большевики насильно вводят новое, упрощённое правописание, которое Бунин категорически отказывается принимать.

Устные слухи остаются единственным доступным источником надежды для запуганных горожан. Знакомые тайно перешёптываются о массовых восстаниях крестьян, о скорых мощных десантах союзников, о неизбежном крахе невежественных комиссаров. Писатель предельно точно описывает состояние массового тяжёлого психоза. Измученный человек засыпает с горячей мольбой о справедливом Божьем суде, в холодном поту просыпается от близкой ночной перестрелки, а ранним утром снова сталкивается с удручающей реальностью пустых улиц и наглых патрулей. Далеко на пустом морском рейде одиноко маячит французский военный миноносец, вселяющий хрупкую, призрачную надежду на вооружённую защиту.

Унижение быта

В уцелевшие квартиры горожан регулярно врываются вооружённые отряды для проведения измерений жилплощади и насильственного уплотнения буржуазии. Красноармейцы грубо забирают хорошие матрасы, сундуки, тёплую зимнюю одежду. Домовые комитеты возглавляют совершенно случайные, необразованные люди, ежеминутно трясущиеся от страха перед всемогущими революционными трибуналами. Бывшие знакомые литераторы на удивление быстро и легко приспосабливаются к новой жестокой реальности. Известный поэт Максимилиан Волошин добровольно вызывается декорировать улицы к пролетарскому празднику и совершенно искренне восхищается душой начальника местной чрезвычайки. Писатель Александр Федоров сокрушённо жалуется на незаконную реквизицию построенного тяжким многолетним трудом небольшого дачного домика.

Толпа на улицах кардинально меняет свой привычный облик. Навсегда исчезают простые, благообразные лица. Их место прочно занимают наглые физиономии с дымящимися папиросами в зубах, облачённые в нелепую, грязную сборную рвань. Пьяные красноармейцы носят музейные мундиры семидесятых годов вперемешку с яркими красными рейтузами и старинными тяжёлыми саблями. Вооружённые патрули открыто грабят случайных прохожих, нагло отбирают карманные часы прямо на глазах у всех. Женщины из бывших интеллигентных семей вынуждены тяжело носить вёдрами воду из порта из-за окончательно разрушенного городского водопровода. Повсеместно процветает убогая нищая торговля. На грязных базарах люди сидят прямо на навозе, безуспешно пытаясь продать гнилые остатки овощей и старое тряпье.

Исторические параллели

Страницы дневника густо пестрят прямыми сравнениями текущих трагических событий с тяжёлым историческим прошлым. Автор подробно сопоставляет происходящее со Смутным временем, с жестоким масштабным крестьянским бунтом Степана Разина, с кровавыми эксцессами Великой французской революции. Невежественные бунтари прошлого, целенаправленно уничтожавшие многовековую культуру и право, находят своё абсолютно полное отражение в современных большевистских комиссарах. Французский историк Ленотр, подробно описывающий безумные злодеяния парализованного садиста Кутона, кажется Бунину невероятно актуальным. Московские партийные вожди ничуть не уступают давним парижским палачам в своей изощрённой, методичной кровожадности.

Писатель мысленно возвращается к долгим, обстоятельным разговорам с мужиками в деревне Васильевское жарким летом 1917 года. Уже тогда многие зажиточные крестьяне откровенно презирали слабую временную власть, зло насмехались над будущим Учредительным собранием, презрительно заявляя: “Какая мне корысть под неё идти?”. Однако они весьма охотно пользовались наступившей полной безнаказанностью для тотального, разнузданного погрома соседних помещичьих усадеб. Ради первобытной потехи деревенские жители жестоко ощипывали живых павлинов, с диким смехом наблюдая за их кровавыми метаниями по двору. Эти тяжёлые, наглядные воспоминания укрепляют твёрдую уверенность автора в том, что случившаяся революция стала лишь самым удобным предлогом для свободного выхода наружу тёмных, разрушительных инстинктов человека.

Предчувствие финала

К лету 1919 года общее нервное истощение достигает абсолютного, критического предела. Внезапные обнадёживающие известия о взятии генералом Деникиным города Харькова вызывают настоящую бурю искренних слез радости. Эти короткие, светлые мгновения счастья слишком быстро сменяются горьким, чёрным разочарованием после прочтения сухих газетных опровержений. Одесса продолжает изо дня в день выживать в состоянии постоянной тревоги, полного бесправия и прогрессирующего голода. Бунин физически остро ощущает, что стремительно погибает. Бесконечная, сводящая с ума череда массовых казней, откровенных дневных грабежей и лживых пропагандистских митингов методично, безжалостно выжигает человеческую душу.

Единственным безопасным островком спокойствия становятся редкие тихие прогулки в абсолютно пустой архиерейский сад и регулярное посещение православного храма. Торжественная церковная служба, успокаивающее благолепие древнего ритуала и гармоничное, стройное хоровое пение резко, невероятно болезненно контрастируют с окружающей уличной мерзостью. В прохладных, защищающих стенах старой церкви предельно уставший писатель находит кратковременное, робкое утешение. Он поразительно ясно осознает непреодолимую, бездонную пропасть между тихим милосердием христианства и звериной, откровенно садистской жестокостью нового государственного режима.

Дневниковые записи внезапно и навсегда обрываются. В коротком финальном постскриптуме опечаленный автор сообщает истинную причину этого обрыва. Исписанные листки с продолжением тяжёлой хроники были слишком надёжно, глубоко закопаны в сырую землю перед спешным бегством из красной Одессы в конце января 1920 года. Писатель так и не смог отыскать их в мёрзлой земле перед своим вынужденным отъездом в вечную эмиграцию.