«Счастливые дни» Сэмюэля Беккета читать ~5 мин.

«Счастливые дни» — двухактная пьеса ирландского драматурга Сэмюэла Барклая Беккета (Samuel Barclay Beckett). Он написал её в 1961 году. В центре действия — женщина по имени Винни, которая по необъяснённой причине оказывается неподвижной в насыпи земли и цепляется за привычные слова и жесты, вспоминая «счастливые дни».

Беккет (1906–1989) работал как драматург, прозаик, поэт и театральный режиссёр. Его тексты узнают по сдержанной интонации, чёрному юмору и интересу к тому, как речь распадается на повторы и оговорки. В исследовательской литературе его нередко относят к позднему модернизму и к театру абсурда, но сами пьесы держатся на сценической точности и строгом темпе реплик.

Оригинальное английское название пьесы — Happy Days. Автор подготовил и французскую версию — Oh les beaux jours (она появилась вскоре после английского текста). Премьера состоялась в 1961 году в Нью-Йорке, в театре Cherry Lane, в постановке Алана Шнайдера.

Действующих лиц двое — Винни и её муж Вилли. Их фамилии не называются. Место и время не уточняются: зрителю показывают лишь выжженную светом сцену и насыпь земли. В первом акте Винни погружена в землю примерно по талию, во втором — уже по шею, так что к финалу у неё остаётся почти одна голова и голос.

Рядом с Винни лежат зонтик и чёрная сумка, где хранятся мелкие предметы для утреннего и дневного ритуала. Позади, обычно вне её прямого взгляда, находится Вилли: он то дремлет, то отвечает короткими фразами, то уходит в свою «нору». Сцена нарочно лишена бытовой логики, а напряжение держится на повторах, паузах и почти не меняющемся положении тел.

Начало дня отмечает звон колокола. Винни следует распорядку: приводит себя в порядок, достаёт из сумки щётку и другие мелочи, проговаривает привычные формулы, как будто фиксирует реальность. Её раздражает, что Вилли спит, и она завидует его способности отключаться. Ей самой «отдых» почти недоступен — остаётся говорить и думать вслух.

Винни старается находить опору в малом: в привычных предметах и в повторяемых действиях, которые не требуют сил. В какой-то момент она пытается прочитать надпись на ручке зубной щётки, но буквы не складываются в ясный смысл. Эта маленькая неудача звучит как сбой в общей системе «держаться».

Она будит Вилли и протягивает ему щётку, но он тоже не может разобрать надпись. Винни откладывает щётку и достаёт флакон с лекарством, делает несколько глотков. Точно не объясняется ни состав, ни цель этого средства: на сцене важнее сам жест — попытка поддержать тело, пока речь продолжает идти.

Вилли сидит почти раздетый, читает газету и иногда произносит обрывки новостей и объявлений. Среди этих фрагментов звучит заметка о человеке, погибшем в ванне; для Винни это повод зацепиться за чужую историю и снова заговорить. Её тревожит не столько новость, сколько то, что ей приходится тянуть разговор в одиночку.

Винни прямо признаётся себе, что будит Вилли из страха тишины. Ей тяжело оставаться наедине с собственным голосом, но и чужой голос почти не помогает: Вилли отвечает скупо, часто невпопад. Она удерживает себя от отчаяния простыми действиями — расчёсывает волосы, повторяет фразы, проверяет вещи в сумке, словно проводит инвентаризацию дня.

Постепенно Винни замечает, что насыпь поднимается. Ей труднее дышать и говорить, а вопрос «не показалось ли» звучит как попытка рационально объяснить то, что не поддаётся объяснению. Больше всего её занимает одно: остаётся ли Вилли рядом. Даже молчаливое присутствие за спиной для неё — знак, что связь ещё не оборвалась.

Позже Винни снова перебирает предметы и находит маленький револьвер. Она вспоминает эпизод, когда Вилли, по её словам, собирался покончить с собой, и говорит об этом как о чём-то почти будничном, без сценической истерики. Вилли делает вид, что слушает и понимает, но быстро теряет интерес и снова уходит в сон или в свои занятия.

Во втором акте земля уже закрывает Винни до шеи. Она говорит о старении, о том, как меняется тело и как сужается поле жизни, но эти слова звучат не как исповедь, а как ежедневная речь, которой надо заполнить время. Вилли всё чаще отгораживается газетой и молчанием, просит тишины и покоя, а Винни, как ответ, начинает петь.

Вилли пытается выползти вперёд, как будто хочет приблизиться к жене, но сил не хватает. Между ними остаются земляные перегородки и расстояние, которое на сцене кажется непреодолимым. Винни всё чаще говорит так, словно готовит себя к одиночеству, и всё же продолжает держаться за привычные слова — потому что других опор почти нет.

Финал строится на паузах и взглядах. Винни вспоминает время, когда они с Вилли танцевали, и удерживает этот образ как последний ясный кадр близости. В последней сцене они смотрят друг на друга, и смысл этого молчания не закреплён однозначно: спектакль оставляет зрителю пространство для чтения, не подтверждая «что именно случилось» прямым ответом.

Для театра «Счастливые дни» — пьеса-испытание: внешнего действия мало, а нагрузка ложится на ритм речи, на микропаузу и на точность повторов. Насыпь земли и жёсткий свет работают как сценический «прибор давления»: персонажи почти не могут менять положение, зато малейшая смена интонации становится событием.

При всей условности ситуации пьеса сохраняет предметную конкретику: сумка, щётка, зонтик, газета, флакон, револьвер. Эти вещи не «украшают» сцену, а задают счёт времени и меру повседневности. В мире, где почти всё неподвижно, именно мелочи помогают Винни продолжать день — и продолжать речь.