«Силуэты» Бориса Полевого, краткое содержание читать ~26 мин.

Книга воспоминаний Бориса Полевого «Силуэты», созданная в 1973 году, воскрешает в памяти автора образы выдающихся писателей, журналистов, художников и учёных, с которыми его сводила судьба. Самая важная подробность об этой книге заключается в том, что она лишена сухого биографизма: автор сознательно уходит от подробных монографий, стремясь передать лишь живые, беглые и наиболее яркие штрихи к портретам своих современников, сохранившиеся в его памяти. В финальной части произведения писатель идёт на творческий риск, полностью включая в текст автобиографические очерки своего британского друга, знаменитого физика Джона Бернала, которые тот прислал ему в качестве «литературного сырья».

Соловей волжской деревеньки

Первая глава посвящена поэту-крестьянину Спиридону Дмитриевичу Дрожжину. Автор вспоминает, как в шестом классе впервые увидел этого хрестоматийного старца, приехавшего в тверскую школу на юбилей своей литературной деятельности. Впечатление от встречи побудило Полевого написать десятистрочную заметку в губернскую газету — первый в его жизни печатный труд.

Годы спустя, будучи профессиональным журналистом, автор отправляется в заснеженную деревню Низовку, чтобы написать к юбилею патриарха новый очерк. По дороге он перечитывает автобиографию поэта, вспоминает его тяжёлое крепостное детство, нищету, скитания в Петербурге, где юноша служил половым в трактире, продавал билеты на пристани и приказничал, отдавая все свободные деньги на покупку старых книг. Местные жители с гордостью называют Дрожжина «соловьём нашей деревеньки». Полевой описывает быт крестьянской избы, разделённой на рабочую половину с верстаком и чистую горницу, где хранятся книги с автографами Льва Толстого и Максима Горького. За обедом из простых щей и каши старик критикует раннюю и сомнительную по качеству книжку самого Полевого, отправленную ему ранее, не подозревая, что сидит рядом с её автором. На прощание восьмидесятилетний поэт поёт песни, написанные на собственные стихи.

История одной дружбы

В этой части описываются уникальные взаимоотношения, завязавшиеся в 1927 году между тверскими комсомольцами из редакции молодой газеты «Смена» и Максимом Горьким, жившим в Сорренто. По инициативе заводилы Ивана Рябова редакция отправила писателю первый номер газеты с вопросами о литературе и быте молодёжи. Неожиданно пришёл пространный ответ от Горького, вызвавший паломничество читателей в редакцию.

Полевой вспоминает лихую репортёрскую затею своего редактора Алексея Капустина, который отправил его, преображённого чекистами, внедриться в преступную среду для серии разоблачений. Очерки не напечатали, но друзья издали их книжкой «Мемуары вшивого человека» и отослали в Италию. Горький прислал подробный разбор текста на шести страницах, указав молодому автору на языковые огрехи и технические промахи, подчеркнув, что литератор должен знать своё слово так же мастерски, как токарь свой металл. Эти советы определили журналистскую судьбу Полевого. Переписка стала регулярной; писатель присылал статьи, делился новостями о безработице в США и прислал статью о признаках настоящего пролетарского писателя.

Летом 1928 года тверская делегация, включавшая Полевого, секретаря Самуила Аксельрода и пионерку Морковку, без предупреждения приехала в московскую квартиру Горького. Писатель тепло принял гостей, подарил каждому по карандашу, рассказал о посещении колонии ГПУ для малолетних преступников и вспомнил, как в этой же комнате слушал Бетховена вместе с Владимиром Лениным. Много лет спустя, будучи в Италии, автор посетил бывший кабинет Горького в Сорренто, где сохранились лишь два русских пейзажа.

Не был, а есть!

Силуэт Ивана Афанасьевича Рябова — талантливого очеркиста, поэта и многолетнего друга автора по работе в «Смене» и «Правде». Полевой вспоминает их первую встречу в прокуренном кабинете Тверского губкома комсомола, где чубатый парень напевно читал есенинские и собственные стихи. Рябов сочетал в себе резкость суждений с огромной душевной щедростью; он умел жестоко разбранить халтуру, но всегда стремился помочь человеку.

Описывается его манера работать весело, «со вкусом», прерывая написание передовой декламацией классиков, которых он знал во множестве. Рябов глубоко чувствовал деревенскую жизнь, любил точное русское слово и всю жизнь посвятил изучению отечественной публицистики, написав книгу о Глебе Успенском. Полевой приводит курьёзные случаи их встреч, высмеивает проявления комчванства и лакировки действительности, которые Рябов органически не переносил, утверждая, что настоящая публицистика рождается только при живом соприкосновении с реальностью, а не из «чиновничьих консервов».

Встреча с легендой

В ноябре 1955 года Полевой в составе делегации советских журналистов посетил в Нью-Йорке Этель Лилиан Войнич, автора романа «Овод», который в детстве был любимой книгой автора. Долгое время писательница считалась погибшей, но советский сотрудник ООН Петр Борисов случайно разыскал её адрес через частного детектива. Девяностооднолетняя англичанка жила на семнадцатом этаже старого дома на скромный заработок своей компаньонки Энн Нил.

В маленькой квартире среди старых фотографий Степняка-Кравчинского писательница вспоминала свои революционные молодые годы, проведённые в Петербурге в качестве гувернантки, посещения арестованных в тюрьме на Шпалерной и похороны Салтыкова-Щедрина. Она рассказала, как образ Артура родился под впечатлением от портрета Франчабиджо в Лувре, и вспомнила свою встречу в Лондоне с будущим мужем, польским народовольцем Михаилом Войничем, бежавшим из ссылки через Монголию. Для неё стало потрясением известие о том, что в СССР её книга издавалась миллионными тиражами. При повторном визите автора в 1958 году квартира Войнич уже была заставлена полками с советскими изданиями её романов и афишами оперы «Овод».

Два облика Самуила Маршака

Полевой раскрывает два характера Самуила Яковлевича Маршака, с которым познакомился в военные годы в редакции «Правды». На людях и в окружении заботливых дам поэт казался немощным, укутанным в шарфы стариком, слабым голосом жалующимся на здоровье. По-настоящему он открылся автору зимой 1955 года во время совместной поездки в Шотландию на бёрнсовский фестиваль.

Едва самолёт поднялся в воздух, Маршак преобразился в энергичного, жизнерадостного человека, организовавшего извлечение из багажа чемоданчика с армянским коньяком для поднятия настроения пассажиров. На фестивале в Шотландии Маршак стал центральной фигурой: шахтёры, поэты и лорды восхищались его переводами, а Хью Мак-Дермит признал их превосходство над английскими версиями. Позже, будучи одним из организаторов журнала «Юность», Маршак активно участвовал в его жизни, вычитывал вёрстку и язвительно критиковал огрехи. Полевой описывает трагический эпизод, когда ослепший и умирающий поэт по телефону требовал корректуру своей пьесы «Умные вещи», стремясь исправить интонацию сказочного короля, и скончался в тот же вечер.

Режиссёр и статист

История поездки автора с кинорежиссёром Всеволодом Илларионовичем Пудовкиным в Лондон в 1950 году. После срыва конгресса сторонников мира в Шеффилде британскими властями, отказавшими в визах большинству делегатов, Пудовкин и Полевой получили разрешение на въезд благодаря ошибке секретной службы. Александр Фадеев в Праге вручил им хозяйственную сумку с продовольствием и заветными путёвками для переправки делегатов в Варшаву.

Пудовкин проявил незаурядный артистизм на лондонской таможне, легкомысленно заявив чиновникам, что везёт в сумке атомную бомбу для взрыва Букингемского дворца, чем рассмешил офицеров и избавил багаж от детального досмотра. Автор описывает их пребывание под надзором двух агентов английской полиции, которых Пудовкин шутливо именовал Благородным Отцом и Комиком. На конгрессе в Шеффилде они встретились с Пабло Пикассо, который прямо на салфетке лепестками раздавленных цветов нарисовал проникновенный психологический портрет спящего Пудовкина в манере Спаса Нерукотворного.

Хороший мужик Антей

В этой части автор рассказывает о создании своей первой повести «Горячий цех», написанной на основе очерков о кузнеце Тверского вагоностроительного завода, который неожиданно для всех побил рекорд своего мастера. Материал не вмещался в газетные полосы, и Полевой переработал его в художественную вещь.

Редактор журнала «Октябрь» Федор Иванович Панферов заинтересовался рукописью и пригласил молодого автора в Москву. Панферов, ширококостный волжский богатырь, любивший пить чай со смаком из блюдечка вприкуску, окружил Полевого заботой и приставил к нему опытного внешнего редактора. Писатель обладал редким даром сходиться с людьми; приехав в Калинин, он отправился в громозвучную кузницу завода, чтобы лично познакомиться с цыгановатым и дерзким прототипом главного героя. Ночью после «душевного разговора под груздочки» Панферов долго рассуждал о русском характере, вспоминал свои споры с Горьким по поводу языка «Брусков» и дал автору заветный совет: писатель силён, пока стоит обеими ногами на земле, подобно древнему мужику Антею.

Мадлен Риффо

На конгрессе профсоюзов в Вене автор знакомится с французской журналисткой и поэтессой Мадлен Риффо, чьё лицо показалось ему знакомым по портрету работы Пикассо. Она рассказывает историю своей юности. Выросшая в семье сельских учителей, под влиянием деда-садовода она полюбила поэзию и цветы. Война разрушила её иллюзии: оккупация Франции и гибель деда привели девушку в парижское подполье, где она получила немецкое имя Райнер, выбранное наугад по томику Рильке.

Мадлен вспоминает суровый быт подпольщиков медицинского факультета, собиравших листовки со словом «Сталинград», комендантские приказы и трагедию Орадура, побудившую её казнить эсэсовского офицера на мосту Сольферино. Последовал арест, жестокие побои в застенках гестапо, пытки на её глазах веснушчатого подростка и заключение в камеру смертников, где на стене она нащупала выцарапанное кем-то слово «Сталинград». Освобождённая по обмену, Мадлен командовала партизанским взводом до конца войны. Послевоенная болезнь лёгких едва не сломила её, но книга об Алексее Маресьеве вернула девушке волю к жизни и борьбе.

Встреча с другом

В полёте над океаном автор читает книгу очерков выдающегося советского журналиста Сергея Крушинского, собранную друзьями после его кончины. Полевой вспоминает их первую встречу на Калининском фронте весной 1942 года, в затопленной землянке батальона, где при свете трофейной плошки Крушинский на узких полосках бумаги торопливо писал фронтовую корреспонденцию для «Комсомольской правды».

Крушинский превыше всего ценил правду жизни, органически не переносил «арапство» и лакировку действительности, предпочитая всегда находиться на передовой. Полевой вспоминает, как осенью 1942 года во время приёма в партию Крушинский уверенно заявил, что напишет репортаж о взятии Берлина и процессе над нацистскими преступниками, что и сбылось три года спустя в Нюрнберге. Описывается его товарищеская щедрость, проявившаяся в делении двух сухарей на пятерых под Ржевом, и профессиональный задор, когда Крушинский тайно улетел на самолёте с оружием, чтобы первым дать репортаж из Словакии в дни восстания.

Молодость без старости

Осенью 1945 года в Бухарестской филармонии автор и скульптор Вера Мухина увидели массивного старца с львиной головой, который единственный остался сидеть в ложе при появлении короля. Это был классик румынской литературы Михаил Садовяну.

В своей небольшой рабочей комнатке среди виноградников писатель признавался в любви к русской классике — Тургеневу и Толстому. Садовяну показал гостям растение-паразит выск, высасывающее соки из здоровых деревьев, метафорически охарактеризовав им реакционные политические партии страны. Став строителем новой Румынии, писатель создал повесть «Митря Кокор» о перерождении крестьянской психологии. Полевой вспоминает встречу в Трансильванских Альпах с крестьянкой Марией Зидару, которая назвала этого литературного героя своим учителем. Творчество Садовяну до последних дней было отмечено сказочной «молодостью без старости».

Лафайет русской революции?

Силуэт американского публициста Альберта Риса Вильямса, которого современники именовали Лафайетом русской революции. Прибыв в революционный Петроград в 1917 году, молодой журналист устремился в рабочие кварталы и солдатские землянки, осознав, что эпицентр событий находится у большевиков. Вместе с Джоном Ридом он жаждал увидеть Ленина и запечатлел его первое историческое выступление в Смольном в ночь штурма Зимнего дворца.

Вильямс вспоминает митинг в Михайловском манеже, где он вызвался говорить по-русски, а Ленин доброжелательно подсказывал ему забытые слова. Охваченный революционным порывом, американец записался в Красную Армию, организовав интернациональный отряд для защиты молодой республики. Возвращение в США обернулось арестом, конфискацией чемодана с документами и допросом в сенатской комиссии, где Вильямс страстно отстаивал право Советов на существование. Писатель совершил лекционное турне по Америке, издав брошюру «Семьдесят6 вопросов и ответов о большевиках». Позже он с женой Люситой жил в подмосковной деревне Сабурово, работал механиком на хуторе близ Диканьки и трудился в американских журналах в годы войны, приближая победу над фашизмом. На склоне лет в Горках Вильямс узнал, что его книга о вожде стояла в ленинском шкафчике.

Пронзительный талант

В начале тридцатых годов Тверской театр взялся за постановку эпической драмы «Первая конная» малоизвестного тогда Всеволода Вишневского. Столкнувшись со сложностью материала, режиссёр пригласил автора. Вишневский, коренастый молодой человек с бровями-гусеницами, стремительно просеменил к пюпитру и без предисловий начал чтение.

Его хриплый голос, лишённый модуляций, заворожил труппу; автор перевоплощался в персонажей, имитировал пулемётные очереди и плакал над трагическими сценами, после чего сразу уехал на трамвае, отказавшись от товарищеского чая. Актёры назвали его дар «пронзительным талантом». В годы войны Вишневский работал на Балтийском флоте; Фадеев называл его вулканической натурой и великим импровизатором, способным верить в собственные выдумки. В Нюрнберге Вишневский проявил феноменальную работоспособность, ведя подробные дневники. Описывается курьёзный случай, когда утомлённый ночной работой драматург заснул на процессе в специальных американских очках, на стёклах которых изнутри были нарисованы открытые глаза, и проснулся только от стука дубинки часового. На рождественских каникулах в Берлине он выступил перед танкистами в здании кегельбана, заставив суровых воинов плакать над рассказами о Дахау.

Его звали Корчагин

На конгрессе в Вене Мадлен Риффо предложила автору пари на бутылку вина, утверждая, что познакомит его с Павкой Корчагиным. На веранде ресторана она представила ему высокого, стройного африканца, на мандате которого действительно значилось это имя.

Чернокожий юноша вырос в камышовой хижине, работал за еду на строительстве железной дороги среди тропических болот, где свирепствовала лихорадка. Хмурый английский подрывник по прозвищу Рак-отшельник приблизил смышлёного подростка, обучил профессии и давал читать книги из своего обоза, среди которых оказались брошюры о забастовках и пролетарской солидарности. После смерти босса юноша организовал восстание рабочих; его жестоко избили стражники компании и выбросили на дорогу. Мулат-горняк приютил умирающего, а его жена принесла ему затрёпанную английскую книгу о русском юноше, победившем болезнь и оставшемся в строю. Чтение «Как закалялась сталь» вернуло негру силы; по обычаю племени, спасшийся от смерти должен сменить имя, и он назвался Павкой Корчагиным. Позже этот парень возглавил победоносную забастовку шахтёров Чёрной Африки.

Пилигрим мира

Глава посвящена Илье Эренбургу. Полевой вспоминает морозную фронтовую ночь под Ржевом, когда Крушинский зачитал в шалаше стихи о танках, мявших хлеба, и пулях, которые подавали мертвецы. Автором оказался Эренбург, которого журналисты позже увидели в артиллерийском дворике среди солдат — невысокого человека в огромной шинели. Писатель переводил вопросы американского корреспондента Сноу юной девушке-снайперу, признавшейся, что на войне она боится только мышей.

Эренбург сочетал в себе таланты романиста, злого памфлетиста и тонкого эссеиста, издав более ста книг. В годы испанской войны он по собственной инициативе соорудил кинопередвижку и показывал республиканцам фильм «Чапаев», из которого вырезал финальную сцену гибели героя, чтобы не огорчать бойцов. Жолио-Кюри именовал его «неутомимым пилигримом мира» за активное участие в международном движении. Полевой описывает выступление Эренбурга в Афинах перед враждебно настроенной аудиторией, которую писатель покорил остроумной аллегорией о манере сидеть положив ноги на чужой стол. Символом признания его таланта стали подарки — уникальное наполеоновское ружье от советских солдат и вывеска на сапожной мастерской в Варне.

Менестрель Латинской Америки

Кубинский поэт Николас Гильен характеризуется Эренбургом как уникальное явление культуры. Сын погибшего от рук контрреволюционеров кубинского публициста, Гильен отдал весь свой поэтический дар трудовому народу, создавая ритмические песни-соны, которые распевали на плантациях и шхунах по всей Латинской Америке. Вместе с Маринельо он воевал в Испании, создав поэму «Испания в сердце».

Полевой вспоминает встречу с поэтом-изгнанником в парижском аэропорту Орли, где тот находился под чужим именем, но весело передавал приветы советским писателям. После победы революции Фиделя Кастро автор встретился с Гильеном в Гаване, где поэт занимал множество общественных постов и руководил Движением сторонников мира. Ночью в скромном ресторанчике-подворотне под аккомпанемент старых гитаристов посетители хором пели соны Гильена, а эстрадная певица Любка, которая днём несла вахту с автоматом в банке как милисианос, исполнила для маэстро вихревой негритянский танец.

В строю навечно

Западноукраинский писатель Ярослав Галан характеризуется автором как неистовый разоблачитель буржуазного национализма и клерикального мракобесия. Они познакомились в Нюрнберге, где коренастый Галан с львиной головой представлял львовские газеты. Прекрасно владея европейскими языками, он помогал коллегам улавливать двойное дно в показаниях подсудимых.

Галан глубоко тревожился по поводу активизации бандеровцев в лагерях интернированных лиц под опекой американских властей. Смело проникая на их сборища, он посылал в газеты гневные разоблачительные статьи под собственным именем. Полевой вспоминает, как уговаривал друга быть осторожнее, напоминая о жестоком убийстве закарпатского епископа Феофана. Галан спокойно ответил, что у него с националистическим отребьем давние счёты с детства, когда поп бил его линейкой по пальцам за шутку о папе Пие. Писатель продолжал борьбу, пренебрёг ватиканским отлучением и был подло убит бандеровцем в своём кабинете; его голова поникла на рукопись недописанной статьи со словами о том, что битва в западных областях продолжается.

Дальнобойность

Силуэт Константина Александровича Федина. Автор вспоминает сильное впечатление от его ранних романов «Города и годы», «Братья» и «Похищение Европы», раскрывших созидательный пафос пятилеток и рост фашизма. По-настоящему Федин раскрылся Полевому в Нюрнберге.

После тяжёлого дня процесса, где демонстрировались человеческие головы на подставках и мыло из человеческого жира, Федин повёл автора к руинам дома, из ворот которого он когда-то вышел, возвращаясь на родину. У этих ворот ожил образ героя его старой книги — обер-лейтенанта фон Цур Мюлен-Шенау с его расовым высокомерием. Федину удалось пророчески предсказать появление нацизма задолго до его расцвета. Всеволод Вишневский назвал это качество литературы «дальнобойностью». В послевоенные годы Федин создал трилогию «Первые радости», «Необыкновенное лето» и «Костёр». Полевой вспоминает их встречу с Мартином Андесеном-Нексё на Дунае, где датский классик благодарил Федина за раскрытие почерка революции. На склоне лет в подмосковном санатории старый мастер продолжал неутомимо трудиться над своими книгами.

Размышления у могильного камня

Глава посвящена турецкому поэту Назыму Хикмету, чей памятник на Новодевичьем кладбище выполнен в виде гранитной глыбы с контуром человека, идущего навстречу шквальному ветру. Автор вспоминает, как стихи Хикмета о Зое Космодемьянской и панфиловцах просачивались сквозь стены турецких тюрем, где поэт провёл большую часть жизни.

Полевой описывает первую мимолётную встречу в аэропорту, когда вместо хилого узника он увидел крепкого загорелого мужчину с палевой шапкой волос. Хикмет обладал огромным даром дружелюбия, любил готовить острые блюда в женском фартуке и отличался уютной мужицкой хозяйственностью; в Хельсинки он ловко вывел жирное пятно с парадного облачения архиепископа Николая. Поэт обладал тонким чувством юмора, плакал на премьерах собственных пьес «Чудак» и «Всеми покинутый» и преклонялся перед Маяковским. Будучи деятелем Всемирного Совета Мира, Хикмет на конгрессе в Стокгольме пятью яростными словами «Мы не овцы, мы львы!» сорвал тщательно подготовленную провокацию китайской делегации, пытавшейся расколоть движение. Он умер в прихожей с газетой в руках, извещавшей о бомбардировке Ханоя.

Великолепная тройка

Рассказ о творческом содружестве трёх художников — Михаила Куприянова, Порфирия Крылова и Николая Соколова, работающих под общим именем Кукрыниксы. Полевой раскрывает секрет их сорокалетнего союза, начавшегося в студенческие годы во ВХУТЕМАСе.

Автор впервые увидел их в Нюрнберге: трое художников с одинаковыми папками сидели в первом ряду ложи прессы, непрерывно работая карандашами и бритвенными лезвиями. Они зарисовывали лица нацистских вожаков даже в темноте во время демонстрации хроники фильмовых зверств; из этих набросков позже родилось монументальное полотно «Свидетели обвинения». Их графика отмечена злободневностью, целеустремлённостью и партийностью. В годы войны художники совместно с Маршаком, Михалковым и Тихоновым на собственные сбережения купили тяжёлый танк «Беспощадный», нарисовали на его борту карикатуру на Гитлера и подарили машине фронтовую жизнь, поддерживая дружбу с экипажем до самого Берлина.

Голос Америки

В этой главе автор вспоминает свои встречи с великим американским певцом и драматическим актёром Полем Робсоном. Сын беглого раба, ставшего священником, Робсон с детских лет поражал талантами: он получил государственную стипендию, был блестящим оратором, боксёром и ведущим актёром. Его могучий голос вернул к жизни негритянские народные песни спиричуалс.

Робсон связал судьбу с борьбой за равноправие негров, воевал в Испании и стал другом СССР, заявив после визита в 1934 году, что в Советском Союзе впервые почувствовал себя человеком. Вернувшись в США, он подвергся яростной травле маккартистов системы Джима Кроу. Певцу отказали в заграничном паспорте, закрыли концертные эстрады и запретили петь даже в негритянских церквах Гарлема под угрозой аннулирования страховок. В 1955 году Полевой посетил его бедную гарлемскую квартиру, где вручил сталинградский перстень с осколком снаряда с Мамаева кургана. Робсон рассказал, как канадские рабочие съехались к границе, чтобы послушать его концерт, не нарушая запретов, и как уэльские шахтёры организовали его «Атлантический концерт» по телефону в оба конца. Выиграв этот раунд борьбы, Робсон вернулся к триумфальным гастролям. В книге «Привет тебе, маленький спутник!» певец выразил веру в великую ленинскую истину и триумф человеческого разума.

Товарищ Че

Полевой вспоминает свои встречи с Эрнесто Че Геварой. Они познакомились на правительственном приёме на Кубе, устроенном в честь вручения Ленинской премии Фиделю Кастро. Среди дам в вечерних платьях Че выделялся своим военным комбинезоном, бутсами и беретом со звёздочкой. Прочитав повести Полевого, министр экономики разговорился с автором, напомнив, что революция по-своему расставляет людей, ведь и Ленин по профессии был адвокат, а сам Че примкнул к экспедиции на «Гранме» как врач.

На следующий вечер они встретились в кабинете нового правительственного здания в Гаване. Партизанский «команданте» Че, сохранивший аскетичные привычки, со знанием дела оперировал цифрами, рассказывая о борьбе с вредительством американских агентов «гусанос» и строительстве новых жилищ, называя Кубу левым флангом социалистического мира. Осенью 1964 года Гевара приехал в Москву; выступая на праздновании годовщины Октября, он высказал мечту, чтобы трибуны Мавзолея вместили лидеров новых социалистических стран Латинской Америки. В беседе Че назвал величайшим человеком века Альберта Швейцера, чьим примером вдохновлялся в молодости во время борьбы с эпидемиями на Огненной земле.

Пламенеющая душа

Силуэт скульптора Веры Игнатьевны Мухиной. Автор вспоминает портрет Мухиной работы Нестерова, где она запечатлена в заляпанном глиной халате в час вдохновенного творчества. Мухина была беспокойным, самобытным искателем, чуждым самодовольной маститости. Пройдя через увлечение кубизмом и конструктивизмом у французского мастера Бурделя, она пришла к социалистическому реализму.

В её ранней «Крестьянке» и знаменитом шедевре «Рабочий и колхозница» на Парижской выставке воплотился пафос трудового созидания и нерушимый союз классов. Мухина создала проекты памятников Горькому, Чайковскому и скульптуру «Мир» в Сталинграде. Её лебединой песней стала монументальная группа «Требуем мира», выросшая из небольшой военной работы «Возвращение», изображавшей безногого солдата, обнимающего колени жены. Во время поездки по Румынии Мухина восхищалась полотнами Григореску, но на докладе в Бухаресте резко раскритиковала местную интеллигенцию за преклонение перед Парижем, заявив, что лучше быть большим румыном, чем маленьким французом. Художник-монументалист, она не гнушалась работать для промышленности, разработав изящные формы для гранёного стакана и чайных сервизов.

Запечатлённая жизнь

История создания цикла романов чешского писателя Антонина Запотоцкого. Будучи заключённым в лагере Заксенхаузен, один из руководителей компартии Чехословакии организовал подпольную организацию и по вечерам в вонючем бараке рассказывал молодым узникам о борьбе их отцов, о забастовках в Кладно и о встречах с Лениным, возвращая людям волю к жизни.

После освобождения советскими танками Запотоцкий возглавил революционные профсоюзы, подавил контрреволюционный путч 1948 года и стал президентом республики. Находясь на высоких постах, он вставал в четыре часа утра, чтобы продолжать работу над романами «Рассвет», «Встанут новые бойцы», «Бурный 1905 год» и «Красное зарево над Кладно». Автор принял Полевого в своей скромной четырёхкомнатной квартире в Пражском Граде, показал рукописи и сделанные им из хлеба в концлагере скульптурки героев. Запотоцкий с сочным чешским юмором защищал реализм своих сцен перед московскими критиками и учил молодёжь любить Советский Союз, пронеся эту верность через всю жизнь.

Секрет вечности

Полевой вспоминает своё знакомство со сказами Павла Петровича Бажова на Сандомирском плацдарме у Вислы зимой 1944 года. Командир батальона, маленький уралец, ночью в блиндаже под обстрелом с увлечением читал «Малахитовую шкатулку». Утром капитан погиб, а затрёпанный томик без переплёта перешёл к журналистам, став предметом споров о новых формах народного советского творчества, где героями сказов стали не колдуны, а уральские умельцы.

Позже автор посетил деревянный домик Бажова на окраине Свердловска. Седобородый старик с трубкой, похожий на деда Слышко, работал стоя из-за плохого зрения, выстукивая сказы на машинке. Он депутатствовал всей семьёй, разбирая вороха писем от избирателей. Бажов с гордостью рассказывал об «Уралмаше», где рабочие со слезами радости гладили первый шагающий экскаватор-гигант, называя его Царь-машиной. Провожая гостей, писатель напутствовал их больше говорить об Урале, который революция расковала и вывела на простор.

В дальней дали

Летом автор, Орест Верейский и чешский журналист Иржи Плахетка вылетели в Сибирь на перекрытие Ангары у села Братска. В Братске среди праздничной толпы строителей они встретили Александра Твардовского, выгоревшего на солнце, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами. Поэт прибыл заранее и с ходу написал для «Правды» строки о пленительном укрощении вод Пурсея.

Твардовский, человек нелёгкого характера, отказался от официального вечера, но на палубе катера охотно читал матросам главы из «Василия Теркина» и новой поэмы «За далью — даль». Ночью на утёсе Пурсей поэт задумчиво размышлял о том, что скоро эти древние места Ермака и Аввакума уйдут под воду Братского моря. Они посетили островной колхоз, где плотники разбирали вековые срубы для переселения; Твардовский беседовал со старым пасечником, партизанившим против Колчака, который в свободное время сооружал себе гроб из лиственницы. В Иркутске у писателя Таурина они встретились с начальником строительства ГЭС Андреем Бочкиным, в котором Полевой неожиданно узнал друга своих комсомольских тверских лет. Ночью на Байкале у костра Твардовский дирижировал их хором и почтительно целовал руку молодой девушке-гидрологу, пришедшей из тайги с карабином за спиной.

Слово о великом чилийце

Глава посвящена Пабло Неруде (Нефтали Рикардо Рейесу Басуальто). В годы испанской войны чилийский консул в Мадриде слился с поэтом-антифашистом, автором поэмы «Испания в сердце». Неруда читал стихи в окопах Университетского городка под огнём миномётов. Он стал певцом горя и борьбы всей Латинской Америки и верным другом СССР, создав «Песнь любви к Сталинграду».

Став сенатором Чили, Неруда разоблачал роковую роль ЦРУ, оказался на нелегальном положении и скитался изгнанником, создав поэму «Сибирский экспресс». Получив премию мира и Нобелевскую премию, на склоне лет он вернулся к дипломатии, став послом во Франции. Автор вспоминает их последнюю встречу в Париже, где Неруда в домашней куртке читал новые стихи хрипловатым напевным голосом. Несколько месяцев спустя после его кончины в Болгарии писательница Лада Галина продемонстрировала автору магнитофонную запись последнего выступления больного Неруды на стадионе в Сантьяго и тайную запись его похорон, когда горстка старых коммунистов под дулами автоматов хунты пела «Интернационал».

В гостях у волшебника

Полевой вспоминает сказку своего детства «Крокодил» Корнея Чуковского. Готовя доклад ко Второму съезду писателей, автор реабилитировал эту книгу, изъятую критиками за «анархизм». В перерыве съезда благодарный Чуковский, высокий и носатый, пожал автору руку и зачитал стихотворение о детях, которым когда-то будет семьдесят лет.

Позже в Переделкино Чуковский в сопровождении ребятишек пришёл к Фадееву, чтобы увести Полевого на «чуккостер». Старик серьёзно, без подсюсюкивания говорил с детьми на их языке. Автор описывает сказочный мир его дачи: полосатая рыба над дверью, бумажные журавлики над лампой, маска крокодила и знаменитая «Чукоккала» — альбом с автографами Репина, Шаляпина и Блока. Старый мастер облачался в мантию доктора Оксфорда, шутил о юморе как о лекарстве и признавался, что работал маляром в Одессе. В загородной больнице ослепший старик продолжал работать одновременно над тремя книгами, распределив рукописи по трём концам стола, изучал повадки скворцов на берёзе и восхищался стратегическим умом полководца, заметив, что в делах рук своих по-настоящему живёт человек.

Юлиус и Петька

В день юбилея Юлиуса Фучика в Колонном зале к автору подошёл начальник-железнодорожник, который в детстве был кадровым беспризорником Петькой Цыганком. Он рассказал, как весной 1930 года в киргизский детдом близ Фрунзе приехал весёлый иностранец в спортивных туфлях на босу ногу и тоненькая девушка в красной косынке (Густа Фучикова).

Иностранец сыграл с ребятами в футбол на вытоптанном пустыре, ловко ловя мячи в воротах, купался с ними в речке и пел песни. Вечером на поленнице дров Петька Цыганок, привыкший видеть во всем подвох, открыл душу этому человеку, рассказал про погибшего отца и признался в готовящемся побеге. Иностранец серьёзно ответил, что он пишет о Советской стране и мечтает, чтобы её сегодняшний день стал завтрашним днём его родины в Праге. Поняв хитринку в глазах гостя, Петька устыдился и остался в детдоме. Железнодорожник продемонстрировал автору старый выгоревший снимок, на котором Полевой уверенно узнал Юлиуса Фучика, чей образ навсегда останется молодым.