«Книга для таких, как я» Макса Фрая, краткое содержание читать ~7 мин.

Эта книга — сборник эссе, литературных дневников и заметок об искусстве, изданный в 2019 году. Она переносит акцент с привычного для читателей образа писателя-фантаста на образ страстного исследователя чужих текстов и явлений культуры. Произведение делится на несколько смысловых блоков, каждый из которых исследует определённый пласт культурного пространства. Текст обходится без единого сюжета, заменяя его потоком размышлений о литературе, одиночестве и современном творчестве.

Macht Frei

Первый раздел состоит из персональных заметок и литературных эссе. Начинается все с автопортрета: Макс Фрай описывает свои физические параметры. Он признается, что инстинктивно пригибается в дверных проёмах, чувствуя себя очень высоким, а когда смеётся, то почти ничего не весит. Временами автору кажется, что цвет его кожи зелёный, а группа крови делает его идеальным донором.

Рассуждая о природе писательства, Макс Фрай соглашается с Борхесом: книги пишутся никем. Авторство до смешного случайно, а чтение становится искусством сновидения для ленивых. Литература обладает властью несбывшегося. Читатели всегда ищут в текстах зеркала: одни жаждут увидеть себя прекрасными, другие наслаждаются описанием чужих пороков, третьи предпочитают кривое зеркало, предлагающее идеализированный образ героя. Настоящая магия текста кроется в обещаниях, которые автор даёт своей аудитории.

Анализируя сказки Туве Янссон о муми-троллях, Макс Фрай восхищается отсутствием примитивной бинарной логики. Писательница никого не осуждает, даже самых отвратительных персонажей вроде Сниффа или Ондатра. Главный рецепт Янссон — принять себя таким, какой ты есть. Снусмумрик, которому нужны лишь шляпа и губная гармошка, становится идеалом свободной личности. Смерть Туве Янссон автор воспринимает как личную трагедию, обнажающую дыхание вечности.

Стихотворения в прозе Шарля Бодлера соотносятся с португальским словом «солдада». Это многослойное понятие означает тоску мореплавателя, который не может вернуться на родной берег и перестаёт верить в существование нового. На корабле воцаряется напряжённое дружелюбие, а оставшиеся дома близкие кажутся призрачными ангелами. «Парижский сплин» Бодлера транслирует именно эту сокрушительную разновидность тоски.

Скандинавские Эдды рассматриваются сквозь призму журналистики. Тор тянет время, интервьюируя карлика Альвиса до рассвета, пока тот не превращается в камень. А конунг Гюльви расспрашивает асов об устройстве вселенной, после чего боги спешно перестраивают реальность, чтобы их пьяные выдумки стали правдой.

Творчество Герберта Уэллса лишено привычного сказочного флёра. Его пугающая логика неумолима: невидимые веки не позволяют спать, а будущее оборачивается кошмаром элоев и морлоков. Даниил Хармс уподобляется Лобачевскому в литературе: его тексты отменяют непрерывность бытия и обнажают абсурд с цинизмом инопланетянина. Ярослав Гашек со своим бравым солдатом Швейком демонстрирует абсолютное торжество контролируемой глупости над глупостью неконтролируемой.

Ивлин Во в романе «Незабвенная» высмеивает человеческую суету вокруг похорон. Поэт Деннис Барлоу, работающий на кладбище для животных, оказывается абсолютным победителем в мире, где все боятся потерять лицо. Роман Стивена Кинга «Сияние» препарируется с неожиданной стороны: история Джека Торранса предстаёт как трагическая любовь отеля к человеку. Отель ревнует, кружит голову и убивает, когда понимает, что не может удержать возлюбленного.

Милорад Павич и его «Хазарский словарь» демонстрируют два метода чтения. Мужская версия текста требует линейного, рационального постижения, а женская — иррационального, чувственного погружения. Антуан де Сент-Экзюпери сравнивается с прохладным водопадом для жителей пустыни: его чудеса спасительны, но быстротечны. А роман Дино Буццати «Татарская пустыня» обнажает кошмар человеческой участи, когда герой всю жизнь ждёт великой битвы, но проигрывает старости в придорожном трактире.

Идеальный роман

Второй раздел — концептуальная литературная игра. Опираясь на привычку людей заглядывать в конец книги, Макс Фрай собрал коллекцию финальных абзацев никогда не существовавших произведений.

Здесь представлены фальшивые концовки для множества жанров. Австралийский детектив завершается чудесным воскрешением героя с полутора миллионами долларов. Русская народная сказка обрывается традиционным распитием мёда и кваса. Африканские мифы лаконично объясняют происхождение звёзд. Французские детективы оставляют комиссара наедине с десятой чашкой кофе. Американские триллеры бросают читателя на краю пропасти вместе с последним романтиком безумного мира.

Имея в своём распоряжении только заголовок и финал, человек может пережить в воображении чтение всего гипотетического текста. Это эксперимент по конструированию смыслов, доказывающий, что предвкушение финала часто превосходит само повествование.

Азбука современного русского искусства

Третий раздел — это путеводитель по миру отечественного актуального искусства восьмидесятых и девяностых годов. Текст выстроен в алфавитном порядке и охватывает основные термины, институции и персоналии. Автор позиционирует себя как любопытного туземца, готового провести новичков по лабиринтам новых эстетических практик.

Абсурд провозглашается фундаментальной основой отечественного менталитета. Объясняется разница между авангардизмом и модернизмом: авангард стремился переустроить эстетику, а заодно и само общество. Актуальное искусство определяется как живой эксперимент, происходящий здесь и сейчас.

Описываются стратегии акционизма. Художественные скандалы рассматриваются как действенный способ привлечения внимания прессы. Упоминаются радикальные акции Александра Бренера, Олега Кулика и Анатолия Осмоловского. Кулик предстаёт в образе человека-собаки, кусающего критиков на выставке в Стокгольме. Бренер рисует знак доллара на картине Казимира Малевича, а Авдей Тёр-Оганян рубит топором иконы, за что подвергается уголовному преследованию и покидает страну.

Группа «Мухоморы» предстаёт примером успешного коллективного творчества. Художники записывали звуковые альбомы, устраивали абсурдные акции и в итоге были отправлены властями в армию. На смену им пришли «Чемпионы Мира», сочетавшие юношеский максимализм с откровенным хулиганством. Ироничные «Митьки» создали добрый национальный миф, опираясь на тельняшки, плавленые сырки и добродушное пьянство, от которого впоследствии успешно излечились.

Отдельное внимание уделяется провинциальным художникам. Изоляция от столичных институций заставляет их конструировать собственный контекст из обрывков информации. Искусство заменяет им жизнь, превращая любое бытовое действие в перформанс. Рассматривается феномен «русского бума» конца восьмидесятых, когда отечественные художники внезапно стали востребованы на Западе. За шальными деньгами последовал спад интереса, заставивший авторов мучительно искать новых заказчиков.

Словарь охватывает понятия концептуализма, соц-арта и симуляционизма. Виталий Комар и Александр Меламид придумали соц-арт в пионерском лагере, заменив общество потребления на общество идеологии. Илья Кабаков превратился в мифологическую фигуру, исследующую ужас коммунальных квартир и советского быта. Группа «Медицинская герменевтика» сделала нормой использование обсценной лексики в романах. Движение Апт-Арт превратило обычные квартиры в легальные выставочные залы.

Автор сетует на отсутствие полноценного музея современного искусства в России. Существуют лишь редкие отделы при крупных музеях, пылящиеся в подвалах коллекции и частные инициативы. Положение спасают галереи, независимые журналы и интернет-проекты, создающие единое информационное поле поверх географических барьеров.

Вместо послесловия

Завершает повествование короткий диалог, оформленный как отрицание формата классического интервью. В беседе с Галей Анни Макс Фрай перечисляет вещи, которые доставляют ему истинное удовольствие.

Список радостей подчёркнуто прост. Автору нравится зелёный свет, езда на автомобиле, прогулки босиком и цветные стекла. Он признается в любви к качественной и дорогой обуви, компенсирующей годы ношения неудобных кед. Звери, включая змей и пауков, вызывают у него больше симпатии, чем люди. Большие скопления народа глубоко противны автору.

Детские воспоминания раскрывают страх перед сургучными печатями: взламывать чужие тайны кажется ему насилием. Ненависть к супу из кислой капусты перемежается размышлениями о парусных кораблях. Мечта стать королём объясняется лишь желанием получить право на абсолютный покой. Беседа завершается рассуждениями об устрицах, которых поедают живьём. Автор ставит точку: “Я ведь и сам — изрядная устрица”. Человек, подобно моллюску, вынужден растить крепкую раковину, чтобы оградить себя от агрессивного мира.